Весь Афон разделился на две враждебные партии, ответившие на постановленные вопросы прямо противоположно. На одной стороне стояла тесно сплоченная, господствующая на всем Афоне греческая пария, на другой—сравнительно слабая пария иноков славян, состоявшая по преимуществу из сербов, у которых особенно сильно развито было национальное чувство и которые не хотели нести на себе тяжелое иго греков. Афониты греки с своей стороны решительно заявили, что греческие церковный книги, чины и обряды во всем правы и согласны с древними, а что в московские книги внесены позднейшие выдумки и измышления, так что книги московской печати следует считать еретическими, достойными сожжения, а всех держащихся этих книг надлежит подвергнуть отлучению и тяжким карам. Но с таким решением спора были несогласны некоторые старцы славянских монастырей, употреблявшие при богослужении московские книги. Они с своей стороны заявляли, что истина на стороне московских книг, а не греческих, так как греки уже давно утеряли у себя древнее истинное благочестие, допустили у себя разные новшества в церковных обрядах и чинах, которые во всей своей чистоте и неизменности сохранились теперь только у русских, да у них сербов…
Они представили от себя одну старую рукописную сербскую книгу, написанную за 130 с лишним лет до этих афонских споров, книга оказалась слово в слово согласно с Кирилловой книгой московской печати, в ней также нашлось тоже самое учение о двуперстии. Ясное дело, заключали отсюда сербские старцы, что русские книги действительно согласны с древними, что отступления от древних церковных чинов и обрядов сделаны позднейшими греками, а не русскими. Поэтому славяне афониты не только не хотели подчиниться грекам, признать вместе с ними московские книги еретическими, но некоторые из них и других стали учить, чтобы они крестились по Московскому, т. е. двумя перстами, а не тремя. Это открыто выраженное славянами афонитами сомнение в правильности современного греческого обряда, это отрицание ими авторитета современных греков в делах веры и благочестия и нескрываемое желание эаменить его авторитетом русско-славянским должно было сильно встревожить всех истых гречан и вызвать их на самый энергичные меры против обнаружившегося анти греческого направления на Афоне. В это время случился на Афоне ахридский архиепископ Даниил, родом грек, как и все ахридские архиепископы, но паства которого состояла из славян—болгар по преимуществу. Даниил, как истый грек, презиравший славян, глубоко был возмущен смелыми заявлениями славян афонитов и, чтобы сразу покончить с неприятными и опасными для греков спорами, посоветовал афонитам грекам торжественно осудить книги московской печати, как еретические, и как такие немедленно сжечь их вместе с старинной рукописной сербской книгой, подтверждающей правильность московского двуперстного перстосложения. В то же время решено было последователей и защитников московских книг и московского обряда подвергнуть соборным и не соборным истязаниям, который бы заставили их отказаться от всего московского, на случай же их сопротивления решено было поступить с упорными так же, как и с московскими книгами, т. е. сжечь их. Собор греческих афонских старцев привел все это в исполнение. Очевидец старец Амфилохий рассказывал впоследствии пред иерусалимским патриархом Плисием и Арсением Сухановым о сожжении русских богослужебных
книг на Афоне следующее:
Характ. отнош. Рос. к правосл. востоку, Каптерева, стр 330—335. Правосл. обозр. за 1887 г., т. I).Он в то время был на Афонской горе и то все видел: сошлись-де старцы святогорские все, и
надели на себя патрахили и привели старца с московскими книгами, и облекли его в ризы, и поставили его среди церкви, и называли его еретиком, и книги-де держит еретические, и крестится не по гречески, и хотели де его сжечь, и с книгами, тутожде и турки стояли призваны. И по многом-де бесчестия тому старцу велели московские книги на огонь положить самому, и он-де многое время не хотел на огонь класть, и за великую нужду, заплакав, положил, убояся и сам того огня. А сожгли де московских книг: две в десть, а третья в поддесть, а иных не помню каковы. А старца-де того закляли, чтоб ему впредь так не креститься и никого не учить, и отдали его турку, и турок-де держал его у себя в железах многое время и, взяв с него (взятку), отпустил. А другого-де такого старца у них нет во всей горе Афонской… имя ему Дамаскин—муж духовен и грамоте учен, и то-де греки сплали от ненависти, что тот старец от многих почитаем, сербин он, а не грек, греки-де хотят, чтобы всеми они владели.
Последние слова ясно показывают, как отлично понимали славяне истинный дух и характер греков по отношению ко всему национально славянскому,—недаром они греческий род назвали «лукавым «. Григорович, при посещении им Афона, на одной книге Хиландарского монастыря, прочел заметку, что в 1650 году, когда на святой горе происходили прения о крестном знамении,
Характ. отнош. Рос. к правосл. востоку, Каптерева, стр 330—335 Правосл. обозр. за 1887 г., т. I).сожегоша Московския книги на карчиях греци и духовника Дамаскина и попа Романа и ученика ихъ Захарию въ темницы затвориша и глобиша ихъ 6 гроши. «Оеле, беда отъ лукаваго рода греческого!
Месяца Maя 28 велие безчестие сотвориша восемь сербиемъ и болгарамъ«.
Таким образом,—продолжает проф. Каптерев,— pyccкиe в глазах греков были народом грубым и невежественным, стоящим на низшей ступени христианского понимания и жизни, народом еще несовершеннолетним в делах веры и благочестия, который, будучи предоставлен в церковной жизни
только самому себе, исказил и извратил по своему невежеству и не разумению православный церковный чин и обряд… Греки были убеждены, что для русских еще необходимы опека и верховное водительство гречан, иначе pyccкиe… пожалуй окончательно исказят то православие, которое они некогда приняли от греков и в которое они уже успели привнести нечто ему чуждое.
Естественным следствием указанных взаимных отношений между русскими и греками было неизбежное столкновение греческого и русского каждый раз, как только представлялся какой-либо случай к обнаружению национальных исторически сложившихся воззрений одного народа на другой…
Когда на Афоне русские церковный книги были сожжены, как еретические, когда греческими старцами афонитами торжественно было заявлено, что служить по русским церковным книгам, следовать им, составляет преступление, за которое всякий должен подвергнуться тяжкой каре, когда весть об этом
необычайном событии быстро распространилась всюду, возбуждая различные толки, состязания о вере греческой и русской, тогда вопрос о том, чей обряд прав—греческий или русский, потребовал своего окончательного решения. Толки о сожжении русских церковных книг на Афоне особенно сильны были в
Молдавии, где сходились тогда все православный народности, откуда лежал тогда прямой и обычный путь в Poccию из разных мест православного востока. Здесь в Молдавии можно было услышать и рассказы о сожжении книг от самих очевидцев, здесь происходили и состязания о вере русской и греческой, здесь находились и защитники афонского самосуда и его противники. Невозможно было скрыть этого прискорбного события от русских. Действительно, когда Арсений Суханов, сопровождавший Иерусалимского патриарха Паисия, возвратился в Молдавию из Москвы, куда его посылал патриарх с особым поручением, и остановился в метохе Зографского афонского монастыря, то старцы славяне этого метоха поспешили сообщить ему, как царскому посланцу, что на Афоне греки торжественно провозгласили русские церковные книги еретическими, и как такие публично предали их сожжению. Они постарались разъяснить Суханову, что это событие не просто случайное и потому не имеющее особой важности, но что оно служить только одним из проявлений той исконной вражды греков к славянам вообще, которая началась еще со времен Кирилла философа и продолжается доселе, так как греки не терпят ни малейшей самостоятельности
славян, но всегда хотели и хотят владычествовать над ними. Близко к сердцу принял Суханов обиду русских со стороны греков,
наругавшихся над государевыми книгами
он собрал о событии точные сведения и пожаловался патриарху Паисию, который и заявил ему, что афониты
не добро учинили…
Но не одобряя поступка афонитов, патриарх и все другие греки однако прямо и решительно заявляли Арсению, который вступил с ними по этому случаю в горячие прения о вере греческой и русской, что именно русские погрешают в своих церковных чинах и обрядах, которые во всей их чистоте и неизменности
сохранились только у греков, почему русские должны признать греков учителями и руководителями в своей церковной жизни…
В Москве таким образом узнали о том, что не только греки афониты признают русски церковный книги еретическими, и как такие публично сжигают их, но что и иерусалимский патриарх, и другие греческие иepapxи и учители считают русский, церковный обряд и чин, в чем он не согласен с современным греческим, за искажение и извращение истинно-православного чина и обряда.
Понятно, что в Москве не могли отнестись равнодушно к происходившему на Афоне и в Молдавии, к открытым обвинениям русских греками чуть не в еретичестве. Сомнений в том, как должны были посмотреть в Москве на эти обвинения русских греками в еретичестве, казалось, не могло быть.
Трудно было грекам нанести русским более сильное и кровное оскорбление, как провозгласив их богослужебные книги еретическими, достойными сожжения, их церковные чины и обряды неправыми, несогласными с истинно-православными чинами и обрядами. Это значило не только в слух всего православного востока заподозрить чистоту православия русских, открыто объявить их чуть не еретиками, но и назвать их развратителями всех других православных народов, которым они посылали свои еретические богослужебные книги, вследствие чего еретическая зараза из Москвы проникла даже и на святой Афон и уже успела было пустить здесь свои корни, да к счастью афониты греки во время заметили опасность и сожгли еретические московские книги. (Характ. отнош. к вост. Каптерева. стр. 335—338.)
Но справедливо ли было это жестокое и тяжкое обвинение русской церкви? Не сами ли греки страдали тем, в чем обвиняли русских, не у самих ли у них были искажены книги церковные, извращены церковные чины и обряды? Не у самих ли у них православию грозила большая серьезная опасность, не просто внешняя, но искажение самой сущности чистого православного учения?
Опасность, грозившая восточному православию со стороны турок, говорит проф. Каптерев,—была чисто-внешняя, не касавшаяся самой его сущности—учения, так что от господства турок православие теряло только количественно, а не качественно. Но другие неблагоприятные условия, по уверению самих восточных патриархов, грозили православию на востоке уже не внешне только, но прямо искажением чистоты самого его учения, привнесением в него чуждых верований. Александрийский патриарх Мелетий Пигас в своем послании к православным русским и грекам, жившим в Польше, между прочим пишет,
Мелетий Пигасчто у греков, со времени завоевания их турками начали иссякать ручьи божественной мудрости, заглохло просвещение, настал для вселенной (духовный) голод и жажда. И даже запад, т. е. греки, живущие на западе, терпят необычайное несчастие. Ибо те, которые пленены, пришли в такое несчастие, что едва могут сохранить веру Христову целою и неисказимою, и то с большими опасностями и страданиями; те же, которые, по человеколюбию Божьему, были свободными от этого плена и его бедствий, мало по-малу попали в другие затруднения, вследствие того много бедственного разделения церквей, которое приготовлено крайним славолюбием желающих властвовать вместо Христа; таким образом и эти последние страдают, быв подвержены другим бедствиям.
Русские имели полную возможность убедиться в справедливости грустного заявления Мелетия о плачевном состоянии православия на востоке. После завоевания Константинополя турками просвещение у греков действительно почти окончательно упало. Школ, где бы давалось научное образование, или вовсе не было, или оне были крайне редки и притом, сравнительно с западными школами, очень неудовлетворительны по своей постановке. Поэтому все греки, желавшие получить высшее научное образование, по необходимости должны были учиться в иноверных западных школах, или в протестантских, или, в большинстве случаев, в латинских.
Греки латиняне
В Риме, в конце XVI века папою Григорием XIII была уже основана специальная греческая коллегия где в духе латинства, под руководством отцов иезуитов воспитывались молодые греки, которые потом должны были сделаться поборниками и проводниками латинства среди православных. Из этой Римской греческой коллегии вышли между прочими и известные деятели Арсений Грек и Паисий Лигарид. Даже те ученые греки, которые оставались верны православию. Обучаясь в латинских школах, принуждены были временно отказываться от православия и принимать латинство. Да и вообще иноверная школа, иногда даже невольно, должна была оказывать свое заражающее влияние на учащихся в ней православных греков не заметно прививая к ним латинские или протестанские воззрения, а между тем воспитанники иноверных школ получившие высшее научное образование, стремились занять места учителей, проповедников и apxиерейские кафедры. Не только ученые греки заражались иногда в иноверных школах чуждыми православию воззрениями но и сами греческие книги подвергались серьезной опасности быть правленными со стороны латинян, которые, кроме школы не прочь были таким образом пропагандировать латинство. Так как греки не имели у себя дома своей типографий им приходилось печатать книги за-границей, преимущественно в Венеции.
Попытка Константинопольского патриapxa Кирилла Лукариса завести свою греческую типографию в Константинополе, благодаря интригам иезуитов, потерпела полную неудачу, и греки принуждены были
по прежнему печатать свои книги в латинских землях, что открывало возможность латинянам злоупотреблять греческими печатными книгами. При упомянутой выше коллегии в Риме печатались и греческие книги, прошедши предварительно чрез руки и цензуру отцов иезуитов. Сами венецианские греки не прочь были внести в печатаемые ими греческие книги некоторые латинские нововведения. Так в лице своего митрополита Гавриила Севера они обращаются к Константинопольскому патриapxy Иeремии II, с просьбою разрешить им ввести у себя, ради житейских удобств, Григорианский календарь… Греки очень подозрительно относились особенно к латинским изданиям отеческих творений в виду того сложившегося у них представления, что латиняне, при издании отеческих творений, дозволяют себе их намеренные искажения и даже прямо тенденциозные подлоги.
Русские хорошо знали, что греки черпают свою ученость, которой они так гордятся и превозносятся пред русскими, в иностранных иноверных школах, что греческая книги печатаются в иноверных землях, и что иноверцы вносят в их книги свои ереси. Все это русские знали из заявлений самих греков. В этом отношении особенно замечательна челобитная Палеопатрского митрополита Феофана, поданная им государю в 1645 году, после того, как он исполнил поручение константинопольского патриарха и собора, которыми он был послан в Москву.
В своей челобитной царю Феофан пишет:
Буди ведомо, державный царю, что велие есть ныне безсилие во всем роде православных христиан, и борения от еретиков, потому что имеют папежи и лютори греческую печать и печатают повседневно богословные книги святых отец и в тех книгах вмещают лютое зелие—поганую свою ересь. И клеплют святых и богоносных отец, что будто пишут по их обычаю, и тое есть недостаточно, потому что ныне есть древния книги и библеи харатейные рукописьмены и богословные святых отец в монастырех во святой горе Афонской и в иных древних монастырех и по тем библиямъ и книгамъ объявляетца их лукавство. Посемъ ныне они которые книги печатали и составили, по своему обычаю и вымыслу, теми же книгами они борются во странах, а где древних библей нет, и отпоясаютца оружием нашим и являются они мужественны и стреляют на нас нашими стрелами. И то чинитца, державный царю, для того, что турки не позволят нам печатать книги в Цареграде, понеже и немцы, которые пребывают в Царь-граде, мешают от зависти своей и осиливают они своею мздою… Сердцевидец есть Господь свидетель, что велие Beceлиe и радость восприяла душа моя, что Бог сподобил меня и видел такова православного царя и благочестие велие, и вспомянул смуты, что имеют христиане от еретиков и смущаются многие в умах, прочитающи тех составленных книг, и надеютца, что такое есть составление святых отец, и падают в прелесть их и погибают. Азъ прослезился и помыслил aбиe, понуждая от глубины сердца своего известити обо всем к великому вашему царствию, а преблагий Бог избрал тя царем на земле, и есть ваше царское имя славно во всей земли. И будет известить в сердце великому и державному царствию вашему к надобю благочестивым и православным христианом: да повелиши быть греческой печати и прхехать греческому учителю учить русских людей философства и богословия греческого языку и по русскому, тогда будут переводить многие книги греческие на русский язык, которые не переведены, и будет великое надобе на обе стороны и великая доброта, да и гречане освободятся от лукавства еретиков, да исполнятца во всем мир православные христанские книги и не будет нужды теми составленными римскими и люторскими книгами; здеся исполнятца древше книги, будут их печатать и переводить на русский язык прямо, подлинно и благочестиво, и тогда будет великая радость во всем мире, и во всем народе христианском…
Понятно, какое глубокое впечатление должно было произвести на всех русских это заявление Палеопатрского митрополита Фeофана. Оно вполне подтверждало уже давно сложившееся у русских убеждение, что греческие книги, печатаемые в иноверных землях, намеренно искажаются тами еретиками, которые вносят в них свои ереси. Отсюда русские само собою сделали прямое заключение, что доверять ново печатным греческим книгам, особенно в тех случаях, где они расходятся с русскими книгами,
никак не следует, ибо сами греки, и именно посол от константинопольского патриарха и собора, палеопатрский митрополит торжественно заявляет царю, что для избежания козней еретиков греческие книги необходимо печатать в Москва, так как только здесь будут их печатать и переводить на русский
язык прямо, подлинно и благочестиво. Не верить этому заявлению Феофана русские не могли уже потому, что оно вполне подтверждало их собственное, ранее сложившееся мнение о греческих новопечатных книгах, да к тому же и другие данные подтверждали заявление Феофана.
Во время прений с греками о вере Суханов укорял их, зачем они сожгли на Афоне русские богослужебные книги, им бы следовало лучше жечь свои греческие книги, которые печатаются у латинян, так как в этих книгах действительно находятся латинская ересь. Для доказательства Суханов принес и показал патриарху Паисию одну греческую книгу, взятую им у греческого учителя, в которой символ веры действительно был напечатан с прибавлением filioque (т. е. «и отъ сына » в 8 члене символа веры). В виду этой очевидной улики патриарх Паисий объяснил Суханову, что они—православные греки—пользуются греческими книгами венецианских изданий с большой осторожностью, так как хорошо знают, что латиняне намеренно вносят в греческие книги свои еретические мнения, которые они—православные греки—и вымарывают из этих книг, но самых книг не сжигают. Павел Алеппский свидетельствует, что он достоверно узнал, будто Франки запретили печатать в греческих книгах многие вещи, и между прочим чин освящения церкви и приготовления мира.
В 1600 году наши послы в Константинополе, Украинцев и Чередеев, были у иерусалимского патриapxa Досифея, который им показывал разные купленные им греческие хроники, напечатанные во Франции: по гречески и по латыни. Послы полюбопытствовали спросить Досифея:
Как они, Французы, те книги печатают, понеже в вере и в иных церковных догматах имеют великое разнствие и совершенно ли знают греческий язык? Патриарх отвечал: Печатают всю старину правдою, разве малое что не печатают, которое им что к по ношению и ко укоризне належит и еллиногреческий язык знают достаточно.
Таким образом, на основании тех заявлений, какие сами восточные иepapxи постоянно делали нашему правительству, у русских естественно и само собою явилось такое представление, что Православие повсюду на востоке ратуемо иноплеменными врагами, что находясь под игом турок, восточные христиане едва могут сохранить веру Христову целою и неисказимою, так как они пребывают на всякий день в великих печалях
нуждах и бедах, срамотах и поношениях, убиваемые и гонимые ради сохранения веры православной, которую зловерные «тщатся истребить», почему православные постоянно опасаются, как бы православная церковь на востоке,
порабощенная и развеянная среди ассириян, вавилонян и египтян, не исчезла до конца.
Но этого мало. От самих же греческих иерархов pyccкиe узнавали, что православие на востоке испытывает не одни только внешние притеснения и умаления, но подвергается серьезной опасности
и от борения еретиков, потому что имеют папежи и лютори греческую печать и печатают по вседневно богословные книги святых отец и в тех книгах вмещают лютое зелье, поганую свою ересь, и это не остается без вредного пагубного влияния на православных, „ибо смущаются многие в умах, прочитаючи тех составленных книг, и надеютца, что такое есть составление святых отец и падают в прелесть их и погибают.
Самый простой и естественный вывод, который русские логически необходимо должны были сделать, на основами имевшихся у них сведений о состоянии православия на востоке, было тот, что слова «грек и православие» перестали уже быть синонимами, что pyccкиe должны крайне недоверчиво и опасливо относиться ко всему, что переходит на Русь от греков, иначе и на Русь может проникнуть лютое зелье, поганая ересь папежей и люторей, как она уже успела проникнуть и все шире и глубже проникает в среду православных греков.
Внешние гонения на церковь и нападение на нее со стороны еретиков еще не дают однако права подозрительно и опасливо относиться к гонимой церкви. Разные гонения и невзгоды нередко
только развивают и закаляют высокие духовные свойства в гонимых, доводят духовно-нравственную их жизнь до высшего возможного напряжения, ярко выставляют на вид высокие качества пастырей и пасомых, словом то духовное богатство, ту внутреннюю силу и мощь, которая присущи гонимой церкви. Но
вовсе не в таком виде являлась пред русскими жизнь православной греческой церкви на востоке. Начиная с конца XVI века русскиe получали очень подробные и обстоятельные сведения из разных рук о всех событиях и происшествиях, особенно имевших место в константинопольской патриархии, и на основании этих сведений имели полную возможность составить довольно ясное представление о жизни греческой церкви, о порядках, царящих в ней, о нравственных качествах её важнейших и второстепенных представителей и т. п. Нужно сознаться, что картина церковной жизни на востоке на основании идущих оттуда сведений получалась в общем довольно мрачная, хотя эти сведения шли от самых достоверных лиц, так что заподозрить правдивость их показаний русские ни имели никаких оснований… Из донесений как самих патриархов, так и разных агентов, московское правительство не только узнавало о том, что в константинопольской патриархии царят подкупы, интриги и всевозможные неправды, но что там для уничтожения своего соперника практикуются и убийства, и что некоторые патриархи действительно потеряли жизнь, благодаря проискам других патриархов, их соперников… О деятельности и характере вообще церковного управления Константинопольскими патриархами в Москве получались тоже самые неутешительные вести…
Сильное и глубокое впечатление должны были производить на русских все эти вести о подкупах, интригах, пороках и даже преступлениях, царящих в константинопольской патpиapхии, о тех тяжелых недугах, которыми была заражена вся церковная жизнь греческого народа. Русским естественно должно было казаться, что греческая церковь при внешнем бедственном положении поражена еще и страшными внутренними недугами, которые действуют на нее разлагающим образом, так что она не только в следствии внешних гонений, но и по характеру своей внутренней жизни находится на краю пропасти. В виду этого, брать порядки греческой церкви за образец для себя, исправлять и перестраивать свою церковную жизнь по образцу греческой, по указаниям и под руководством гречан, было бы, по мнению русских, не просто безумием, но прямо злостным покушением на чистоту ничем не затемненного русского православия, значило бы недуги и язвы греческой церковной жизни искусственно пересаживать на здоровую русскую почву.
Кроме тех сведений, которые русские получали от самих греков относительно печального внешнего и внутреннего положения их церкви, они могли хорошо познакомиться с характером греческого благочестия через постоянные наблюдения над греками, прижавшими в Москву за милостыней или остававшимися в Poccии на вечное житье. Все бедные греки, начиная с патриарха и кончая простым иноком, направлялись в Москву с единственной целью получить здесь возможно щедрую милостыню. Чтобы достигнуть этой цели, они употребляли все усилия понравиться русским и во всем угодить им: дивились пред русским благочестием и всячески восхваляли его, из угодливости подлаживались под pyccкие религиозные обычаи в ущерб своим греческим, даже, чтобы остаться в Росси, шли предварительно под начал для исправления своей несовершенной веры и вообще вели себя относительно русских льстиво, угодливо, поступаясь своими церковными особенностями и обычаями в пользу русских. При этом греки были корыстолюбивы, продажны, завистливы. В интересах наживы они готовы были пустит в ход интригу, кляузы, клевету, всегда готовы были торговать всем, и совестью, и знаниями, словом за деньги, за шкурку соболя были готовы отдать русским все, самое святое и заветное для православного христианина. При созерцании этой корыстолюбивой продажной толпы всевозможных гречан, готовых всячески пресмыкаться и угодничать из-за получки лишней пары соболей, невольно и естественно являлось у русских сознания своего нравственно-религиозного превосходства пред ними, невольно слагалось убеждение, что в делах веры и благочестия
греку доверять никак не следует. Как-то невольно все в греках казалось русским нетвердым, шатким, подозрительным, достойным не подражания, а решительного осуждения. Не таков идеал истинно благочестивого человека преподносился русскому уму, каким был современный и знаемый ими грек.
Наконец об упадке благочестия у греков свидетельствовали и те pyccкиe люди, которые путешествовали по востоку и лично наблюдали и изучали всю религиозную жизнь греков на месте. В этом отношении особенно важно было путешествие на восток Арсения Суханова, который был официально уполномочен светским и духовным нашим правительством всесторонне и тщательно изучить православный восток и результаты
своих изучений и наблюдений добросовестно и правдиво сообщить правительству. В лице Суханова pyccкиe хотели, путем собственного наблюдения и изучения состояния греческой православной церкви на востоке, окончательно решить давно занимавший их вопрос:
действительно ли греки в делах веры и благочестия не остались во всем верны истинному православию, или эти представления русских о греках были ошибочны, не согласны с действительностью?
Суханов, в качестве полномочного эксперта, изучил на месте греческие церковные чины и обряды
и, хорошо познакомившись с греческим благочестием, не только не опроверг ранее, сложившихся русских воззрений на греков, но и вполне подтвердил их, как несомненно справедливый, как вытекающие из действительного положения греческой церкви и греческого благочестия. Голос Суханова, как эксперта, должен был иметь решающее значение для большинства русских, не имевших причин заподозрить искренность и справедливость его отзывов о греках и греческом благочестии, тем более, что Суханов только подтверждал то, что уже ранее думали о греках все pyccкиe, не исключая и самого правительства.
Из всего сказанного нами само собою следует, что русские до второй половине XVII века имели… вполне достаточные и очень твердые основания думать, что после падения Константинополя истинное православие и совершенное благочестие от греков действительно перешло на Русь; что современные греки уже не могут более считаться представителями и руководителями религиозной жизни православного мира, что греческая церковь, в её современном состоянии, не только не может служить своими церковными порядками образцом для других православных церквей, но и сама настоятельно требует серьезного врачевания; что русски в своей религиозной жизни уже переросли своих бывших учителей и не только не нуждаются в их дальнейшем учительстве и в какой бы то ни было опеке с их стороны, но кое в чем уже могут поучить и самих греков, так как на Руси истинная правая вера все более цветет и ширится, а у греков она все более умаляется и потемняется. Так думали русские, так они и относились к грекам и вовсе не видели причин изменять эти отношения, считать их почему либо несправедливыми и ошибочными. Наоборот все, что только они знали о современных греках и их церковно-религиозной жизни, все, что они сами могли видеть и наблюдать из неё, все это только еще более утверждало их в несомненной правоте их взгляда на греков и греческое благочестие,—думать иначе о греках они не имели никаких данных.
Если уже таково было в то время состояние вообще церковной жизни на востоке, то что же можно подумать о тех совершенно облатинившихся греках—бродягах, интриганах икорыстолюбцах, во множестве окружавших Никона, которые, совместно с латиномудрствующими Киевскими учеными, смутили
Никона предпринять церковную реформу, которой сами же были исполнителями?!
Харак. отношен, к востоку, Каптерева, стр. 180, 181.Русское правительство,—говорит проф. Каптерев,—желало иметь в поселившихся в Москве греческих иерархах честных, добросовестных, сведущих посредников в своих сношениях с православным востоком, но встретило в них людей своекорыстных, интриганов, которые не только не содействовали упорядочению и правильной постановке сношений России с востоком, но еще вносили в них смуту, интриги, личное мелкое свое корыстие и самолюбие. Правительство наделило этих лиц своим полным доверием, окружило их своими заботами и попечениями, но они обманывали его доверие самым грубым образом в видах личной наживы; оно доверчиво дало им сильное влияние в делах по сношениям с востоком, оно прислушивалось к их голосу при раздаче милостыни просителям, их рекомендация имела в этом случае решающее значениe, а они употребляли свое влияние на то, чтобы преследовать ненавистных почему либо им лиц, так что русское правительство в их руках являлось только орудием или их личной мести, или просто корысти. Самая русская милостыня направлялась ими не столько на лиц действительно нуждающихся, требующих помощи, сколько на лиц, находящихся с ними в дружеских отношениях, или успевших приобрести их расположение подарками. Призванные быть советчиками и посредниками, они вступают в соблазнительную борьбу между собою из за влияния при дворе, подкапываются друг под друга, интригуют, стараются уронить один другого во мнении царя и патриарха, пишут друг на друга жалобы, обвинения, так что правительству приходится умиротворять вздорящих, мелочно самолюбивых иерархов. О возможности получать от них истинные сведения о действительном положении и нуждах востока, найти в них беспристрастных, искренно преданных интересам православия советчиков и руководителей, невозможно было и думать… Но этого мало: русским приходилось созерцать не только ссоры, интриги и разный проделки поселившихся в Москве греческих иepapхов, но и видеть участие в этой борьбе своекорыстных интриганов самих восточных патриархов… Недоброе мнение о греческих иерархах составлялось у русских, а думать иначе они не имели данных.
Тот же проф. Каптерев говорит:
К нам очень нередко являлись за милостыней различные самозванцы, подделывавшие патриаршие подписки и печати, запрещенные и даже совсем лишенные сана apxиерея, выдававшие себя за действительных митрополитов или архиепископов, и все вообще просители, ради получки более щедрой милостыни, дозволяли себе прибегать к самым предосудительным и даже прямо преступным средствам. Бороться с этими злоупотреблениями правительству было очень трудно, так как просители обыкновенно действовали за одно, дружно прикрывая свои плутни и обманы, всегда готовы были подтвердить любое показание своего собрата и всячески оправдать его. Только дележ полученной в Москве милостыни подавал нередко повод к ссорам и доносам просителей друг на друга. Обыкновенно какой либо митрополит или архиепископ, действительный или самозванный, направляясь в Москву, подбирал свиту из всякого случайного сброда и заключал с набранными лицами условие, сколько он должен взять себе из полученной в Москве дачи, и сколько они. Но в Москве, получив милостыню, одна из сторон выражала притязание на больший условленный пай, вследствие чего между ними возникали ссоры, всегда сопровождавшаяся доносом одной стороны на другую, при чем доносчики обыкновенно раскрывали весь тот ряд обманов, с помощью которых получалась многими просителями щедрая русская милостыня…
Они представили от себя одну старую рукописную сербскую книгу, написанную за 130 с лишним лет до этих афонских споров, книга оказалась слово в слово согласно с Кирилловой книгой московской печати, в ней также нашлось тоже самое учение о двуперстии. Ясное дело, заключали отсюда сербские старцы, что русские книги действительно согласны с древними, что отступления от древних церковных чинов и обрядов сделаны позднейшими греками, а не русскими. Поэтому славяне афониты не только не хотели подчиниться грекам, признать вместе с ними московские книги еретическими, но некоторые из них и других стали учить, чтобы они крестились по Московскому, т. е. двумя перстами, а не тремя. Это открыто выраженное славянами афонитами сомнение в правильности современного греческого обряда, это отрицание ими авторитета современных греков в делах веры и благочестия и нескрываемое желание эаменить его авторитетом русско-славянским должно было сильно встревожить всех истых гречан и вызвать их на самый энергичные меры против обнаружившегося анти греческого направления на Афоне. В это время случился на Афоне ахридский архиепископ Даниил, родом грек, как и все ахридские архиепископы, но паства которого состояла из славян—болгар по преимуществу. Даниил, как истый грек, презиравший славян, глубоко был возмущен смелыми заявлениями славян афонитов и, чтобы сразу покончить с неприятными и опасными для греков спорами, посоветовал афонитам грекам торжественно осудить книги московской печати, как еретические, и как такие немедленно сжечь их вместе с старинной рукописной сербской книгой, подтверждающей правильность московского двуперстного перстосложения. В то же время решено было последователей и защитников московских книг и московского обряда подвергнуть соборным и не соборным истязаниям, который бы заставили их отказаться от всего московского, на случай же их сопротивления решено было поступить с упорными так же, как и с московскими книгами, т. е. сжечь их. Собор греческих афонских старцев привел все это в исполнение. Очевидец старец Амфилохий рассказывал впоследствии пред иерусалимским патриархом Плисием и Арсением Сухановым о сожжении русских богослужебных
книг на Афоне следующее:
Характ. отнош. Рос. к правосл. востоку, Каптерева, стр 330—335. Правосл. обозр. за 1887 г., т. I).Он в то время был на Афонской горе и то все видел: сошлись-де старцы святогорские все, и
надели на себя патрахили и привели старца с московскими книгами, и облекли его в ризы, и поставили его среди церкви, и называли его еретиком, и книги-де держит еретические, и крестится не по гречески, и хотели де его сжечь, и с книгами, тутожде и турки стояли призваны. И по многом-де бесчестия тому старцу велели московские книги на огонь положить самому, и он-де многое время не хотел на огонь класть, и за великую нужду, заплакав, положил, убояся и сам того огня. А сожгли де московских книг: две в десть, а третья в поддесть, а иных не помню каковы. А старца-де того закляли, чтоб ему впредь так не креститься и никого не учить, и отдали его турку, и турок-де держал его у себя в железах многое время и, взяв с него (взятку), отпустил. А другого-де такого старца у них нет во всей горе Афонской… имя ему Дамаскин—муж духовен и грамоте учен, и то-де греки сплали от ненависти, что тот старец от многих почитаем, сербин он, а не грек, греки-де хотят, чтобы всеми они владели.
Последние слова ясно показывают, как отлично понимали славяне истинный дух и характер греков по отношению ко всему национально славянскому,—недаром они греческий род назвали «лукавым «. Григорович, при посещении им Афона, на одной книге Хиландарского монастыря, прочел заметку, что в 1650 году, когда на святой горе происходили прения о крестном знамении,
Характ. отнош. Рос. к правосл. востоку, Каптерева, стр 330—335 Правосл. обозр. за 1887 г., т. I).сожегоша Московския книги на карчиях греци и духовника Дамаскина и попа Романа и ученика ихъ Захарию въ темницы затвориша и глобиша ихъ 6 гроши. «Оеле, беда отъ лукаваго рода греческого!
Месяца Maя 28 велие безчестие сотвориша восемь сербиемъ и болгарамъ«.
Таким образом,—продолжает проф. Каптерев,— pyccкиe в глазах греков были народом грубым и невежественным, стоящим на низшей ступени христианского понимания и жизни, народом еще несовершеннолетним в делах веры и благочестия, который, будучи предоставлен в церковной жизни
только самому себе, исказил и извратил по своему невежеству и не разумению православный церковный чин и обряд… Греки были убеждены, что для русских еще необходимы опека и верховное водительство гречан, иначе pyccкиe… пожалуй окончательно исказят то православие, которое они некогда приняли от греков и в которое они уже успели привнести нечто ему чуждое.
Естественным следствием указанных взаимных отношений между русскими и греками было неизбежное столкновение греческого и русского каждый раз, как только представлялся какой-либо случай к обнаружению национальных исторически сложившихся воззрений одного народа на другой…
Когда на Афоне русские церковный книги были сожжены, как еретические, когда греческими старцами афонитами торжественно было заявлено, что служить по русским церковным книгам, следовать им, составляет преступление, за которое всякий должен подвергнуться тяжкой каре, когда весть об этом
необычайном событии быстро распространилась всюду, возбуждая различные толки, состязания о вере греческой и русской, тогда вопрос о том, чей обряд прав—греческий или русский, потребовал своего окончательного решения. Толки о сожжении русских церковных книг на Афоне особенно сильны были в
Молдавии, где сходились тогда все православный народности, откуда лежал тогда прямой и обычный путь в Poccию из разных мест православного востока. Здесь в Молдавии можно было услышать и рассказы о сожжении книг от самих очевидцев, здесь происходили и состязания о вере русской и греческой, здесь находились и защитники афонского самосуда и его противники. Невозможно было скрыть этого прискорбного события от русских. Действительно, когда Арсений Суханов, сопровождавший Иерусалимского патриарха Паисия, возвратился в Молдавию из Москвы, куда его посылал патриарх с особым поручением, и остановился в метохе Зографского афонского монастыря, то старцы славяне этого метоха поспешили сообщить ему, как царскому посланцу, что на Афоне греки торжественно провозгласили русские церковные книги еретическими, и как такие публично предали их сожжению. Они постарались разъяснить Суханову, что это событие не просто случайное и потому не имеющее особой важности, но что оно служить только одним из проявлений той исконной вражды греков к славянам вообще, которая началась еще со времен Кирилла философа и продолжается доселе, так как греки не терпят ни малейшей самостоятельности
славян, но всегда хотели и хотят владычествовать над ними. Близко к сердцу принял Суханов обиду русских со стороны греков,
наругавшихся над государевыми книгами
он собрал о событии точные сведения и пожаловался патриарху Паисию, который и заявил ему, что афониты
не добро учинили…
Но не одобряя поступка афонитов, патриарх и все другие греки однако прямо и решительно заявляли Арсению, который вступил с ними по этому случаю в горячие прения о вере греческой и русской, что именно русские погрешают в своих церковных чинах и обрядах, которые во всей их чистоте и неизменности
сохранились только у греков, почему русские должны признать греков учителями и руководителями в своей церковной жизни…
В Москве таким образом узнали о том, что не только греки афониты признают русски церковный книги еретическими, и как такие публично сжигают их, но что и иерусалимский патриарх, и другие греческие иepapxи и учители считают русский, церковный обряд и чин, в чем он не согласен с современным греческим, за искажение и извращение истинно-православного чина и обряда.
Понятно, что в Москве не могли отнестись равнодушно к происходившему на Афоне и в Молдавии, к открытым обвинениям русских греками чуть не в еретичестве. Сомнений в том, как должны были посмотреть в Москве на эти обвинения русских греками в еретичестве, казалось, не могло быть.
Трудно было грекам нанести русским более сильное и кровное оскорбление, как провозгласив их богослужебные книги еретическими, достойными сожжения, их церковные чины и обряды неправыми, несогласными с истинно-православными чинами и обрядами. Это значило не только в слух всего православного востока заподозрить чистоту православия русских, открыто объявить их чуть не еретиками, но и назвать их развратителями всех других православных народов, которым они посылали свои еретические богослужебные книги, вследствие чего еретическая зараза из Москвы проникла даже и на святой Афон и уже успела было пустить здесь свои корни, да к счастью афониты греки во время заметили опасность и сожгли еретические московские книги. (Характ. отнош. к вост. Каптерева. стр. 335—338.)
Но справедливо ли было это жестокое и тяжкое обвинение русской церкви? Не сами ли греки страдали тем, в чем обвиняли русских, не у самих ли у них были искажены книги церковные, извращены церковные чины и обряды? Не у самих ли у них православию грозила большая серьезная опасность, не просто внешняя, но искажение самой сущности чистого православного учения?
Опасность, грозившая восточному православию со стороны турок, говорит проф. Каптерев,—была чисто-внешняя, не касавшаяся самой его сущности—учения, так что от господства турок православие теряло только количественно, а не качественно. Но другие неблагоприятные условия, по уверению самих восточных патриархов, грозили православию на востоке уже не внешне только, но прямо искажением чистоты самого его учения, привнесением в него чуждых верований. Александрийский патриарх Мелетий Пигас в своем послании к православным русским и грекам, жившим в Польше, между прочим пишет,
Мелетий Пигасчто у греков, со времени завоевания их турками начали иссякать ручьи божественной мудрости, заглохло просвещение, настал для вселенной (духовный) голод и жажда. И даже запад, т. е. греки, живущие на западе, терпят необычайное несчастие. Ибо те, которые пленены, пришли в такое несчастие, что едва могут сохранить веру Христову целою и неисказимою, и то с большими опасностями и страданиями; те же, которые, по человеколюбию Божьему, были свободными от этого плена и его бедствий, мало по-малу попали в другие затруднения, вследствие того много бедственного разделения церквей, которое приготовлено крайним славолюбием желающих властвовать вместо Христа; таким образом и эти последние страдают, быв подвержены другим бедствиям.
Русские имели полную возможность убедиться в справедливости грустного заявления Мелетия о плачевном состоянии православия на востоке. После завоевания Константинополя турками просвещение у греков действительно почти окончательно упало. Школ, где бы давалось научное образование, или вовсе не было, или оне были крайне редки и притом, сравнительно с западными школами, очень неудовлетворительны по своей постановке. Поэтому все греки, желавшие получить высшее научное образование, по необходимости должны были учиться в иноверных западных школах, или в протестантских, или, в большинстве случаев, в латинских.
Греки латиняне
В Риме, в конце XVI века папою Григорием XIII была уже основана специальная греческая коллегия где в духе латинства, под руководством отцов иезуитов воспитывались молодые греки, которые потом должны были сделаться поборниками и проводниками латинства среди православных. Из этой Римской греческой коллегии вышли между прочими и известные деятели Арсений Грек и Паисий Лигарид. Даже те ученые греки, которые оставались верны православию. Обучаясь в латинских школах, принуждены были временно отказываться от православия и принимать латинство. Да и вообще иноверная школа, иногда даже невольно, должна была оказывать свое заражающее влияние на учащихся в ней православных греков не заметно прививая к ним латинские или протестанские воззрения, а между тем воспитанники иноверных школ получившие высшее научное образование, стремились занять места учителей, проповедников и apxиерейские кафедры. Не только ученые греки заражались иногда в иноверных школах чуждыми православию воззрениями но и сами греческие книги подвергались серьезной опасности быть правленными со стороны латинян, которые, кроме школы не прочь были таким образом пропагандировать латинство. Так как греки не имели у себя дома своей типографий им приходилось печатать книги за-границей, преимущественно в Венеции.
Попытка Константинопольского патриapxa Кирилла Лукариса завести свою греческую типографию в Константинополе, благодаря интригам иезуитов, потерпела полную неудачу, и греки принуждены были
по прежнему печатать свои книги в латинских землях, что открывало возможность латинянам злоупотреблять греческими печатными книгами. При упомянутой выше коллегии в Риме печатались и греческие книги, прошедши предварительно чрез руки и цензуру отцов иезуитов. Сами венецианские греки не прочь были внести в печатаемые ими греческие книги некоторые латинские нововведения. Так в лице своего митрополита Гавриила Севера они обращаются к Константинопольскому патриapxy Иeремии II, с просьбою разрешить им ввести у себя, ради житейских удобств, Григорианский календарь… Греки очень подозрительно относились особенно к латинским изданиям отеческих творений в виду того сложившегося у них представления, что латиняне, при издании отеческих творений, дозволяют себе их намеренные искажения и даже прямо тенденциозные подлоги.
Русские хорошо знали, что греки черпают свою ученость, которой они так гордятся и превозносятся пред русскими, в иностранных иноверных школах, что греческая книги печатаются в иноверных землях, и что иноверцы вносят в их книги свои ереси. Все это русские знали из заявлений самих греков. В этом отношении особенно замечательна челобитная Палеопатрского митрополита Феофана, поданная им государю в 1645 году, после того, как он исполнил поручение константинопольского патриарха и собора, которыми он был послан в Москву.
В своей челобитной царю Феофан пишет:
Буди ведомо, державный царю, что велие есть ныне безсилие во всем роде православных христиан, и борения от еретиков, потому что имеют папежи и лютори греческую печать и печатают повседневно богословные книги святых отец и в тех книгах вмещают лютое зелие—поганую свою ересь. И клеплют святых и богоносных отец, что будто пишут по их обычаю, и тое есть недостаточно, потому что ныне есть древния книги и библеи харатейные рукописьмены и богословные святых отец в монастырех во святой горе Афонской и в иных древних монастырех и по тем библиямъ и книгамъ объявляетца их лукавство. Посемъ ныне они которые книги печатали и составили, по своему обычаю и вымыслу, теми же книгами они борются во странах, а где древних библей нет, и отпоясаютца оружием нашим и являются они мужественны и стреляют на нас нашими стрелами. И то чинитца, державный царю, для того, что турки не позволят нам печатать книги в Цареграде, понеже и немцы, которые пребывают в Царь-граде, мешают от зависти своей и осиливают они своею мздою… Сердцевидец есть Господь свидетель, что велие Beceлиe и радость восприяла душа моя, что Бог сподобил меня и видел такова православного царя и благочестие велие, и вспомянул смуты, что имеют христиане от еретиков и смущаются многие в умах, прочитающи тех составленных книг, и надеютца, что такое есть составление святых отец, и падают в прелесть их и погибают. Азъ прослезился и помыслил aбиe, понуждая от глубины сердца своего известити обо всем к великому вашему царствию, а преблагий Бог избрал тя царем на земле, и есть ваше царское имя славно во всей земли. И будет известить в сердце великому и державному царствию вашему к надобю благочестивым и православным христианом: да повелиши быть греческой печати и прхехать греческому учителю учить русских людей философства и богословия греческого языку и по русскому, тогда будут переводить многие книги греческие на русский язык, которые не переведены, и будет великое надобе на обе стороны и великая доброта, да и гречане освободятся от лукавства еретиков, да исполнятца во всем мир православные христанские книги и не будет нужды теми составленными римскими и люторскими книгами; здеся исполнятца древше книги, будут их печатать и переводить на русский язык прямо, подлинно и благочестиво, и тогда будет великая радость во всем мире, и во всем народе христианском…
Понятно, какое глубокое впечатление должно было произвести на всех русских это заявление Палеопатрского митрополита Фeофана. Оно вполне подтверждало уже давно сложившееся у русских убеждение, что греческие книги, печатаемые в иноверных землях, намеренно искажаются тами еретиками, которые вносят в них свои ереси. Отсюда русские само собою сделали прямое заключение, что доверять ново печатным греческим книгам, особенно в тех случаях, где они расходятся с русскими книгами,
никак не следует, ибо сами греки, и именно посол от константинопольского патриарха и собора, палеопатрский митрополит торжественно заявляет царю, что для избежания козней еретиков греческие книги необходимо печатать в Москва, так как только здесь будут их печатать и переводить на русский
язык прямо, подлинно и благочестиво. Не верить этому заявлению Феофана русские не могли уже потому, что оно вполне подтверждало их собственное, ранее сложившееся мнение о греческих новопечатных книгах, да к тому же и другие данные подтверждали заявление Феофана.
Во время прений с греками о вере Суханов укорял их, зачем они сожгли на Афоне русские богослужебные книги, им бы следовало лучше жечь свои греческие книги, которые печатаются у латинян, так как в этих книгах действительно находятся латинская ересь. Для доказательства Суханов принес и показал патриарху Паисию одну греческую книгу, взятую им у греческого учителя, в которой символ веры действительно был напечатан с прибавлением filioque (т. е. «и отъ сына » в 8 члене символа веры). В виду этой очевидной улики патриарх Паисий объяснил Суханову, что они—православные греки—пользуются греческими книгами венецианских изданий с большой осторожностью, так как хорошо знают, что латиняне намеренно вносят в греческие книги свои еретические мнения, которые они—православные греки—и вымарывают из этих книг, но самых книг не сжигают. Павел Алеппский свидетельствует, что он достоверно узнал, будто Франки запретили печатать в греческих книгах многие вещи, и между прочим чин освящения церкви и приготовления мира.
В 1600 году наши послы в Константинополе, Украинцев и Чередеев, были у иерусалимского патриapxa Досифея, который им показывал разные купленные им греческие хроники, напечатанные во Франции: по гречески и по латыни. Послы полюбопытствовали спросить Досифея:
Как они, Французы, те книги печатают, понеже в вере и в иных церковных догматах имеют великое разнствие и совершенно ли знают греческий язык? Патриарх отвечал: Печатают всю старину правдою, разве малое что не печатают, которое им что к по ношению и ко укоризне належит и еллиногреческий язык знают достаточно.
Таким образом, на основании тех заявлений, какие сами восточные иepapxи постоянно делали нашему правительству, у русских естественно и само собою явилось такое представление, что Православие повсюду на востоке ратуемо иноплеменными врагами, что находясь под игом турок, восточные христиане едва могут сохранить веру Христову целою и неисказимою, так как они пребывают на всякий день в великих печалях
нуждах и бедах, срамотах и поношениях, убиваемые и гонимые ради сохранения веры православной, которую зловерные «тщатся истребить», почему православные постоянно опасаются, как бы православная церковь на востоке,
порабощенная и развеянная среди ассириян, вавилонян и египтян, не исчезла до конца.
Но этого мало. От самих же греческих иерархов pyccкиe узнавали, что православие на востоке испытывает не одни только внешние притеснения и умаления, но подвергается серьезной опасности
и от борения еретиков, потому что имеют папежи и лютори греческую печать и печатают по вседневно богословные книги святых отец и в тех книгах вмещают лютое зелье, поганую свою ересь, и это не остается без вредного пагубного влияния на православных, „ибо смущаются многие в умах, прочитаючи тех составленных книг, и надеютца, что такое есть составление святых отец и падают в прелесть их и погибают.
Самый простой и естественный вывод, который русские логически необходимо должны были сделать, на основами имевшихся у них сведений о состоянии православия на востоке, было тот, что слова «грек и православие» перестали уже быть синонимами, что pyccкиe должны крайне недоверчиво и опасливо относиться ко всему, что переходит на Русь от греков, иначе и на Русь может проникнуть лютое зелье, поганая ересь папежей и люторей, как она уже успела проникнуть и все шире и глубже проникает в среду православных греков.
Внешние гонения на церковь и нападение на нее со стороны еретиков еще не дают однако права подозрительно и опасливо относиться к гонимой церкви. Разные гонения и невзгоды нередко
только развивают и закаляют высокие духовные свойства в гонимых, доводят духовно-нравственную их жизнь до высшего возможного напряжения, ярко выставляют на вид высокие качества пастырей и пасомых, словом то духовное богатство, ту внутреннюю силу и мощь, которая присущи гонимой церкви. Но
вовсе не в таком виде являлась пред русскими жизнь православной греческой церкви на востоке. Начиная с конца XVI века русскиe получали очень подробные и обстоятельные сведения из разных рук о всех событиях и происшествиях, особенно имевших место в константинопольской патриархии, и на основании этих сведений имели полную возможность составить довольно ясное представление о жизни греческой церкви, о порядках, царящих в ней, о нравственных качествах её важнейших и второстепенных представителей и т. п. Нужно сознаться, что картина церковной жизни на востоке на основании идущих оттуда сведений получалась в общем довольно мрачная, хотя эти сведения шли от самых достоверных лиц, так что заподозрить правдивость их показаний русские ни имели никаких оснований… Из донесений как самих патриархов, так и разных агентов, московское правительство не только узнавало о том, что в константинопольской патриархии царят подкупы, интриги и всевозможные неправды, но что там для уничтожения своего соперника практикуются и убийства, и что некоторые патриархи действительно потеряли жизнь, благодаря проискам других патриархов, их соперников… О деятельности и характере вообще церковного управления Константинопольскими патриархами в Москве получались тоже самые неутешительные вести…
Сильное и глубокое впечатление должны были производить на русских все эти вести о подкупах, интригах, пороках и даже преступлениях, царящих в константинопольской патpиapхии, о тех тяжелых недугах, которыми была заражена вся церковная жизнь греческого народа. Русским естественно должно было казаться, что греческая церковь при внешнем бедственном положении поражена еще и страшными внутренними недугами, которые действуют на нее разлагающим образом, так что она не только в следствии внешних гонений, но и по характеру своей внутренней жизни находится на краю пропасти. В виду этого, брать порядки греческой церкви за образец для себя, исправлять и перестраивать свою церковную жизнь по образцу греческой, по указаниям и под руководством гречан, было бы, по мнению русских, не просто безумием, но прямо злостным покушением на чистоту ничем не затемненного русского православия, значило бы недуги и язвы греческой церковной жизни искусственно пересаживать на здоровую русскую почву.
Кроме тех сведений, которые русские получали от самих греков относительно печального внешнего и внутреннего положения их церкви, они могли хорошо познакомиться с характером греческого благочестия через постоянные наблюдения над греками, прижавшими в Москву за милостыней или остававшимися в Poccии на вечное житье. Все бедные греки, начиная с патриарха и кончая простым иноком, направлялись в Москву с единственной целью получить здесь возможно щедрую милостыню. Чтобы достигнуть этой цели, они употребляли все усилия понравиться русским и во всем угодить им: дивились пред русским благочестием и всячески восхваляли его, из угодливости подлаживались под pyccкие религиозные обычаи в ущерб своим греческим, даже, чтобы остаться в Росси, шли предварительно под начал для исправления своей несовершенной веры и вообще вели себя относительно русских льстиво, угодливо, поступаясь своими церковными особенностями и обычаями в пользу русских. При этом греки были корыстолюбивы, продажны, завистливы. В интересах наживы они готовы были пустит в ход интригу, кляузы, клевету, всегда готовы были торговать всем, и совестью, и знаниями, словом за деньги, за шкурку соболя были готовы отдать русским все, самое святое и заветное для православного христианина. При созерцании этой корыстолюбивой продажной толпы всевозможных гречан, готовых всячески пресмыкаться и угодничать из-за получки лишней пары соболей, невольно и естественно являлось у русских сознания своего нравственно-религиозного превосходства пред ними, невольно слагалось убеждение, что в делах веры и благочестия
греку доверять никак не следует. Как-то невольно все в греках казалось русским нетвердым, шатким, подозрительным, достойным не подражания, а решительного осуждения. Не таков идеал истинно благочестивого человека преподносился русскому уму, каким был современный и знаемый ими грек.
Наконец об упадке благочестия у греков свидетельствовали и те pyccкиe люди, которые путешествовали по востоку и лично наблюдали и изучали всю религиозную жизнь греков на месте. В этом отношении особенно важно было путешествие на восток Арсения Суханова, который был официально уполномочен светским и духовным нашим правительством всесторонне и тщательно изучить православный восток и результаты
своих изучений и наблюдений добросовестно и правдиво сообщить правительству. В лице Суханова pyccкиe хотели, путем собственного наблюдения и изучения состояния греческой православной церкви на востоке, окончательно решить давно занимавший их вопрос:
действительно ли греки в делах веры и благочестия не остались во всем верны истинному православию, или эти представления русских о греках были ошибочны, не согласны с действительностью?
Суханов, в качестве полномочного эксперта, изучил на месте греческие церковные чины и обряды
и, хорошо познакомившись с греческим благочестием, не только не опроверг ранее, сложившихся русских воззрений на греков, но и вполне подтвердил их, как несомненно справедливый, как вытекающие из действительного положения греческой церкви и греческого благочестия. Голос Суханова, как эксперта, должен был иметь решающее значение для большинства русских, не имевших причин заподозрить искренность и справедливость его отзывов о греках и греческом благочестии, тем более, что Суханов только подтверждал то, что уже ранее думали о греках все pyccкиe, не исключая и самого правительства.
Из всего сказанного нами само собою следует, что русские до второй половине XVII века имели… вполне достаточные и очень твердые основания думать, что после падения Константинополя истинное православие и совершенное благочестие от греков действительно перешло на Русь; что современные греки уже не могут более считаться представителями и руководителями религиозной жизни православного мира, что греческая церковь, в её современном состоянии, не только не может служить своими церковными порядками образцом для других православных церквей, но и сама настоятельно требует серьезного врачевания; что русски в своей религиозной жизни уже переросли своих бывших учителей и не только не нуждаются в их дальнейшем учительстве и в какой бы то ни было опеке с их стороны, но кое в чем уже могут поучить и самих греков, так как на Руси истинная правая вера все более цветет и ширится, а у греков она все более умаляется и потемняется. Так думали русские, так они и относились к грекам и вовсе не видели причин изменять эти отношения, считать их почему либо несправедливыми и ошибочными. Наоборот все, что только они знали о современных греках и их церковно-религиозной жизни, все, что они сами могли видеть и наблюдать из неё, все это только еще более утверждало их в несомненной правоте их взгляда на греков и греческое благочестие,—думать иначе о греках они не имели никаких данных.
Если уже таково было в то время состояние вообще церковной жизни на востоке, то что же можно подумать о тех совершенно облатинившихся греках—бродягах, интриганах икорыстолюбцах, во множестве окружавших Никона, которые, совместно с латиномудрствующими Киевскими учеными, смутили
Никона предпринять церковную реформу, которой сами же были исполнителями?!
Харак. отношен, к востоку, Каптерева, стр. 180, 181.Русское правительство,—говорит проф. Каптерев,—желало иметь в поселившихся в Москве греческих иерархах честных, добросовестных, сведущих посредников в своих сношениях с православным востоком, но встретило в них людей своекорыстных, интриганов, которые не только не содействовали упорядочению и правильной постановке сношений России с востоком, но еще вносили в них смуту, интриги, личное мелкое свое корыстие и самолюбие. Правительство наделило этих лиц своим полным доверием, окружило их своими заботами и попечениями, но они обманывали его доверие самым грубым образом в видах личной наживы; оно доверчиво дало им сильное влияние в делах по сношениям с востоком, оно прислушивалось к их голосу при раздаче милостыни просителям, их рекомендация имела в этом случае решающее значениe, а они употребляли свое влияние на то, чтобы преследовать ненавистных почему либо им лиц, так что русское правительство в их руках являлось только орудием или их личной мести, или просто корысти. Самая русская милостыня направлялась ими не столько на лиц действительно нуждающихся, требующих помощи, сколько на лиц, находящихся с ними в дружеских отношениях, или успевших приобрести их расположение подарками. Призванные быть советчиками и посредниками, они вступают в соблазнительную борьбу между собою из за влияния при дворе, подкапываются друг под друга, интригуют, стараются уронить один другого во мнении царя и патриарха, пишут друг на друга жалобы, обвинения, так что правительству приходится умиротворять вздорящих, мелочно самолюбивых иерархов. О возможности получать от них истинные сведения о действительном положении и нуждах востока, найти в них беспристрастных, искренно преданных интересам православия советчиков и руководителей, невозможно было и думать… Но этого мало: русским приходилось созерцать не только ссоры, интриги и разный проделки поселившихся в Москве греческих иepapхов, но и видеть участие в этой борьбе своекорыстных интриганов самих восточных патриархов… Недоброе мнение о греческих иерархах составлялось у русских, а думать иначе они не имели данных.
Тот же проф. Каптерев говорит:
К нам очень нередко являлись за милостыней различные самозванцы, подделывавшие патриаршие подписки и печати, запрещенные и даже совсем лишенные сана apxиерея, выдававшие себя за действительных митрополитов или архиепископов, и все вообще просители, ради получки более щедрой милостыни, дозволяли себе прибегать к самым предосудительным и даже прямо преступным средствам. Бороться с этими злоупотреблениями правительству было очень трудно, так как просители обыкновенно действовали за одно, дружно прикрывая свои плутни и обманы, всегда готовы были подтвердить любое показание своего собрата и всячески оправдать его. Только дележ полученной в Москве милостыни подавал нередко повод к ссорам и доносам просителей друг на друга. Обыкновенно какой либо митрополит или архиепископ, действительный или самозванный, направляясь в Москву, подбирал свиту из всякого случайного сброда и заключал с набранными лицами условие, сколько он должен взять себе из полученной в Москве дачи, и сколько они. Но в Москве, получив милостыню, одна из сторон выражала притязание на больший условленный пай, вследствие чего между ними возникали ссоры, всегда сопровождавшаяся доносом одной стороны на другую, при чем доносчики обыкновенно раскрывали весь тот ряд обманов, с помощью которых получалась многими просителями щедрая русская милостыня…
