К вопросу о причинах разделения русской Православной Церкви
Старообрядческий вопрос—больное место в жизни верующей части русского народа. Так или иначе его необходимо разрешить. Поэтому безусловно желательно внести как можно больше света в историю возникновения и развития раскола русской православной церкви, разделения православной церкви произошедшего в 1653—1667 годах, так как этот вопрос сознательно запутан наемными и добровольными апологетами и представителями государственной церкви, благодаря тому, что до самого последнего времени старообрядчеству были связаны руки и заткнут рот, что оно лишено было права пользоваться орудием печати, что оно лишено было и тех мизерных прав, какие полагались прочим гражданам до 17 октября минувшего года, при осужденном народом и самой верховной властью самодержавно-бюрократическом режиме.
Общество всегда слышало только обвинителя и не могло, по чудовищным цензурным условиям, слышать обвиняемого. Но так как в либеральной печати иногда все таки проскальзывало сочувственное и более или менее беспристрастное слово о старообрядчества, то часто простым административным распоряжением вопрос старообрядческий был изымаем из обсуждения печати. Враги не дремали,—они пользовались этим и лили ушаты помоев на беззащитное, многострадальное старообрядчество. Благодаря всему этому, старообрядческий вопрос и также по вопросу о разделении церквей в существующей литературе, особенно официальной, освещен крайне односторонне, пристрастно и тенденциозно, и общество вследствие этого не знает настоящей физиономии сознательного старообрядчества, имеет о нем превратное понятие. Армия наемных миссионеров казенного православия и полицейского благонравия, содержимая на последние гроши, так жестоко и безжалостно выколачиваемые с темного и голодного мужика,—гроши, которым нашлось бы и лучшее применение, а также кучка мнимо-либеральных ученых, недоучек и дилетантов, присосавшихся к казенному пирогу, в унисон поют, что старообрядцы незаконно и неправильно отделились от русской церкви и её духовенства, что как упорно ни занимайся этим вопросом, а основательных причин раскола нет.
И общество, с легкой руки этих инициаторов, видит в старообрядчестве лишь проявление дикого фанатизма, порождение тупоумия и невежества, узости, буквоедства и обрядовой нетерпимости.
Не касаясь подробностей, мы здесь желаем только показать, что в этом запутанном вопросе, в этом печальном церковном раздоре, в этих смутах в русской церкви 2-й половины XVII века из-за никоновой реформы, не гибельная по своим последствиям реформа, а старообрядческий протест почтенен и имеет более данных на признание его правоты, как стоящий на почве крепких и здоровых национально-исторических основ, на почве древних церковно-канонических заветов и преданий. С какой бы стороны ни рассматривать старообрядчество, с точки ли зрения известных исторических обстоятельств и фактов, или с точки зрения чисто формальной—известных канонически-дисциплинарных постановлений,—мы находим старообрядчество правым и разумным проявлением здорового, сознательного отношения к вере и иepapxии православных людей, как живых и деятельных членов живого организма церкви.
Как бы старательно ни рылись наши противники в вопросе о разделении церквей в священных книгах, они не найдут там того, что православная паства не имеет права отделиться от не правомудрствующего пастырства. Церковное учение нам говорит:
Игнатия Богонос. посл, к филаделф. и его же посл. ефес., Иоан. Злат. бесед. 34 на посл. евр.Не подобает ни от благочестивых отступати, ниже со злочестивыми сообщатися». И еще: «всяк человек, силу разсуждешя от Бога приявый, мучен будет, аще пастырю неискусному последует и ложное его учете, яко истинное, приемлет» . И еще: «Знаю, это не малое зло (дурной начальник), и даже гораздо большее, нежели безначалие, потому что лучше не управляться никем, нежели быть под управлением дурного начальника. В первом случай народ иногда подвергается опасности, а иногда и спасается, в последнем же всегда находится в опасности и увлекается в пропасть.
И сам Христос, основатель церкви, повелел нам слушать пастырей не безусловно, а ограничил послушание им тем, если они право учат и соблюдают заповеданный Им мир и любовь; если же они учат ложно и не имеют любви, то Он, предостерегая верующих,
Матф. 7, 15. Матф. 5, 29—30.«внемлите себе от лживых пророк, иже приходят к вам во одеждах овчих, внутрь же суть волцы и хищницы» дает такое наставление: Аще око твое десное соблажняет тя, изми е и верзи от себе… уне бо ти есть, да погибнет един от уд твоих, а не все тело твое ввержено будете в геенну огненную.
Св. Афанасий Великий, уясняя это изречение, говорит:
Часть 4, стр. 479. Никон, черн. гор. сл. 7 л. 48.Идя путем не погрешительным и живоносным, исторгнем у себя соблажняющее око, но не чувственное, а мысленное. Так например, если епископ, или презвитер, как очи церкви, живут худо, и соблазняют народе, то надлежит их извергнуть. Ибо лучше без них собираться в молитвенный доме, нежели с ними, как с Анною и Kaифаю, ввергнуться в геенну огненную.
Согласно этому учению и поступили старообрядцы: пока они были убеждены, что пастыри проповедуют истину согласно Христову учению, и твердо хранят священное предание, не отделялись от них; но когда пастыри, благодаря подстрекательству греческих архиереев-милостыне собирателей и авантюристов,
в лице Никона, начали ломку св. древности, воздвигнув на справедливый протесте против этой безумной ломки страшные гонения и папскую инквизицию, в виде телесных озлоблений и заклеймив его безумными, чудовищными и от века неслыханными клятвами, то этот вполне справедливый протест религиозно — национального самосознания против пастырей, покусившихся подчинить его папскому гнету стороннего и чуждого авторитета— протест во имя духовной свободы и имел полное право отделиться от пастырей, которые, вопреки наставлению апостола, «угашая дух» и возводя свою «букву» в непререкаемый догмат, с сознанием своей непогрешимости, безрассудно проклинали и отлучали от Святой Троицы тех из православных христиан, которые не принимали их «буквы», — к вопросу о разделении церквей.
История и причины разделения русской Православной церкви
В русской православной церкви, со времени просвещения Руси св. крещением, в 988 году при св. князе Владимире, утвердилось греко восточное исповедание и обрядовое благочестие, которые и сохранялось неизменно, во всех подробностях, почти 7 столетий, что показывают новейшие исследования более беспристрастных историков и ученых. На всем этом семи вековом пространстве было всего лишь два более ощутимых несчастия в русской церкви.—Это ересь «жидовствующих» и «стригольников«, которые однако не получили широкого распространения и вскоре совершенно утихли и исчезли. Ни что не способствовало и близко о разделении церквей. Не то было во всех прочих странах. В большей или меньшей мере, но они были повреждены в своем православии лжеучениями и заблуждениями, или добровольно, как римская церковь, или насильственно, как греческая церковь, благодаря гнету нечестивых турок и проискам римской церкви. Профессор Н. О. Каптерев, излагая воззрения древней русской церкви, говорит:
Характер отношения России к правосл. востоку, стр. 14—15.Старый Рим пал неверием аполлинариевой ереси греческое царство разорися и не созиждется, понеже они (греки) предаша православную греческую веру в латынство, тамо бо вера православная испроказися махметовою прелестию от безбожных турок, а по иным всем странам правая вера с ересями смесишася только в русской земле… твердо хранят истинную святую нашу веру нерушимою, только одна русская держава цветет теперь совершенным благочестием как свет солнечный. Вот на чем собственно основывается превосходство (русских)… в православном миpе,—только у одних русских сохранилась теперь правая, ни в чем неизменная вера, из всех народов только у них одних процветает истинное совершенное благочестие. Пусть грек или кто-либо другой будет образованнее, развитие русского, пусть преимущества образования и развития будут на его стороне; но за то русский твердо и право верит, хранит у себя истинное благочестие, чего нельзя сказать и об образованном греке.
Таким образом, pyсские твердо держали знамя православия, и поэтому не нуждались ни в чьей посторонней помощи, всякая реформа, а тем более ломка их благочестия были поэтому совершенно излишни и прямо бессмысленны и ни намёка о разделении церквей. Тем более было бессмысленно и опасно преклоняться пред греками, к которым было потеряно совершенно всякое доверие со времени Флорентийского собора в 1439 году, на котором они подписали унию с папою. Pyсские с тех пор сильно остерегались их, как потерявших благочестие и чистоту добрых нравов, и не признавали уже греческого авторитета в делах веры и церкви, так как в греческой церкви царили настроение, беспрерывные раздоры, смуты, беспорядки. Многие из греческих иерархов совершенно облатинились, благодаря тому, что у греков не было своих школ, так, что невольно приходилось учиться в латинских школах и академиях, куда принимали под условием отречения от греческой веры, не было своих и типографий, так что приходилось печатать греческие книги в латинских типографиях, при чем, благодаря проискам пап и их правого ока—иезуитов, была масса искажений и злоупотреблений. Поэтому русские,—говорить проф. Каптерев,
—не только не хотели, как прежде, принимать митрополитов, присылаемых из Константинополя, или посылать туда для посвящения своих выборных, но и внесли в свою архиерейскую присягу обязательство вообще не принимать на Руси поставленного в Константинополе. Русские теперь боялись, как бы их бывшие учители и руководители, греки, не заразили и их своим нечестием.
Так как древняя русская церковь всегда непоколебимо содержала православную веру и преданное ей при крещении Руси благочестие, всегда давая сильный отпор предложениям и ухищрениям еретиков и не право-мудрствующих, то вполне естественно, что в ней до Никона не было ни раздоров, ни ересей, ни лжеученый. Да и совершенно было невозможно и немыслимо, чтобы приняв от греков веру, предания, благочестие и весь церковно-богослужебный чин вполне сформировавшимися, и в то же время держась как мы видим строго-консервативного духа, она могла что нибудь из принятого ею исказить и изменить. А если так, если русская церковь и до Никона была вполне православна во всех мельчайших подробностях, то к чему же понадобилось потрясать её историческими судьбами, к чему была эта деспотическая и, можно сказать, самого мелочно-примитивного характера реформа, проведенная неосмотрительно, в папском духе непогрешимости, не терпящая ни малейшего замечания и протеста, не допускающая над собой совершенно никакого контроля, требующая безусловная послушания, а за противление награждающая чудовищными, неслыханными клятвами и телесными озлоблениями, равносильными папской инквизиции?!
Чтобы ближе видеть, как зародился и в чем собственно выразился папский непогрешимый дух пастырей Никоновской эпохи, не допускающий над собой никакого контроля и протеста, подавляющей в церкви Христовой свободу, необходимо выяснить, что за личность был Никон, своей реформой наделавший столько бед и несчастий в русской церкви, первый бросивший на чистое поле русского векового благочестия ядро и меч раздора? Какими качествами они отличался? Первый же его реформаторские попытки—попытки уничтожить древние св. обряды и подчинить русскую церковь авторитету чуждой ей новогреческой обрядности уже показали, что он и его клевреты пропитаны папским духом «непогрешимости«, так как не могут терпеть и даже слышать равнодушно никаких замечаний и протестов, никакого контроля над своими поступками, но требуют безусловного послушания. В характере Никона отсутствовали терпение, кротость и христианское смирениe, а господствовали гордость, надменность, ненависть, злоба, свирепость, зверство,—это был деспот-самодур, шедший, как говорится, «на пролом», ни перед чем не останавливавшийся. По словам историка,
История руск. церк. Макария митр, моек., т. XII, стр. 242.тотчас же после своего восшествия на
патриаршую кафедру Никон получил неограниченную власть. Все испугались его и он… страшный тиран для архиереев, архимандритов и для всего священного чина, и даже для людей сильных, состоящих на царской службе. На него не имеет влияния никакое ходатайство, кем бы оно ни было ему принесено.
Он даже пошел дальше пап римских,—присвоенную себе неограниченную власть он возвысил еще больше, захватив в свои руки правление и церковное и гражданское, достигнув апогея своей тирании над церковью и государством, этот надменный узурпатор церковной свободы и прав народа стал относиться ко всем надменно, над всеми превозносился, всех презирали. По свидетельству историка М. Макария,
над духовенством Никон властвовал с неограниченною волею и деспотически. Они держал себя высоко и мало доступно по отношению не только к низшему клиру, но и к самими архиереями; не
хотел называть их братиями, особенно тех, которые от него получили рукоположение; не уважал их сана,… нарушал их права,… с беспощадной строгостью и суровостью преследовал всех, наполняя ими темницы. Все страшились его, трепетали пред ними.
Он до того расширил свой проклятый гнет, до того возвысил свое «безбожное право», за которое признаны
еретиками римские папы, что даже иноземных митрополитов признавал
История русск. церк. Макария митр, моск., т. XII, стр. 242, стр. 310. О причинах разделения церквитолько своими сынами, а не братьями Он попрал даже и светскую власть и уже царской власти в Poccии стало не слышно.
В присутствии целого собора он открыто заявил:
Там же, стр. 307.Мне и царская помощь не годна и не надобна, да так на нее и плюю и сморкаю.
Так не делали кажется и римские папы, кроме разве Григория VII, боровшегося, в своих усиленных стараниях основать всемирную теократию, с императорами т. н. священной римской империи! Не даром близкий к Никону священник Григорий однажды сказал ему:
Там же, стр. 215.Какая тебе честь, владыко святый, что всякому ты страшен, и про тебя, грозя друг другу, говорят: знаете ли, кто он, зверь ли лютый, лев, или медведь, или волк.
Нет ничего непонятного в том, что, благодаря всем этим качествам, Никон казался народу вторым папою, имеющим такую же власть, какую имеют папы в католической церкви; и действительно он был папою,
если не по имени, то во всяком случае по своему характеру, власти и действиям. — Есть (даже) положительные известия, что он хотел носит звание папы, и что даже у него были готовы
все папские регалии (Раскол и его значен. Андреева, стр. 51, Русский раскол старообр. Щапова, стр. 78.). Он например,—как удостоверено на соборе 1667 года,—
Ист. русск. церк. М. Макария, т. XII стр. 688.переменил обычай прежних московских патриархов,—вместо синих скрижалей, стал носить червления… переоблачался во время божественного тайно-действия и, имея восемьдесят саккосов, за одной обедней переменял их до двадцати; чтобы казаться подобным Вышнему, назвал некоторых отроков, прислуживавших ему при богослужении, херувимами и серафимами.
Можно ли было от такого человека ожидать справедливости, беспристрастия, добросовестности и чего-либо доброго?! Если он покушался даже уподобиться Всевышнему, то мог ли он дорожить истиной, миром и благоденствием церкви?! Мог ли он допустить над своими действиями контроль и терпеть малейший протест против них, мог ли спокойно выслушивать правду?!
И такой-то человек, о котором собор 1667 года засвидетельствовал, что он все делал изступя ума, следовал не Спасителю, а сатане (История. исследование дела Никона, Гиббенета, прилож. ко 2 части, стр.
683 и 1051.) был даже хуже сатаны (Ист. русск. церк. M.Maкapия, т. XII стр. 736.) взялся за переустройство и реформу русской, почитай разделения церкви, бывшей и до него во всех подробностях совершенно православной, иначе сказать, за ломку и коверкание святой древности, чтобы преобразовав русскую церковь по образцу современной ему греческой, подчинить ее, сам того не сознавая, чуждому, стороннему греко-латинствующему авторитету. Хотя рекламой его безрассудной реформы и было возвращение нашей церковной обрядности к первоначальной чистоте и древности,—как некогда, положим и не очень еще давно, уверяли и усиливались доказывать наемные апологеты русской государственной церкви, чего ныне, при новейших открытиях и ученых исторических и археологических изысканиях, проливших свет на истинное положение старообрядческого вопроса, они уже избегают,—но сущность этой реформы была злостной попыткой наложить на великую русскую церковь иго греческой обрядности, т. е. обязательство рабски, безусловно подчиняться и следовать грекам в каждом изменении ими церковных обрядов. И нужно заметить, что это неслыханный от начала христианства, единственный пример в истории, чтобы и светская, и церковная власть решились на такое постыдное дело, унижающее и церковь и народность!
И вот всеми такими делами, своей неразумной, бестактной реформой Никон, как говорит его же единоверец и современник Паисий Лигарид,
Богословский вестн., октябрь 1892 г., от д. 2, стр. 55.
О причинах разделения церкви вместо мира, бросил нож в Христову церковь.
Всесильное и могучее страшилище, нравственный изверг и урод, деспот-самодур—Никон к несчастию был окружен греками—латинистами и латино-мудрствующими киевскими учеными, которые подчинив его своему влиянию, задумали сделать его орудием своих интриг и проделок, воспользоваться им, как человеком недалеким, но огромной силы и влияния, как машиной, которую можно заставить действовать, как угодно. Это им нужно было для того, чтобы наделав в русской церкви смут и беспорядков, удалить затем самого Никона от церковных дел и правления, явиться вершителями её судеб и подчинить ее навсегда своему влиянию, власти и авторитету. Но как все это привести в исполнение? Да лучше всего—провести
Никона,—этого самодура,—уверить его, что русская церковь не может ни минуты существовать без руководительства греков, что не успев еще вырваться из под их опеки, она уже объересилась, исказила, извратила весь церковный чин и обряд; затем льстиво внушить ему, что, как у выдающегося по своим способностям и качествам человека, у него хватит сил, власти и уменья, чтобы немедленно же провести требующуюся церковную реформу. Они, конечно, видели и хорошо понимали, что Никоном pyccкиe недовольны, значит из-за реформы тем более произойдет вражда и смуты. Вот тогда-то низринув этого
самодура с высоты его величия, явиться судьями над ним и русской церковью, явиться авторитетными вершителями её судеб, и таким образом навсегда поработить ее и заглушить в ней навсегда все мечты и стремления к религиозно-национальной самостоятельности и свободе.
Этот хитро-задуманный план они, как увидим, и выполнили блестящим образом. И нужно заметить, что это позорное деяние их не было просто случайньм единичным примером в истории; нет, —оно служит только одним из проявлений той исконной вражды греков к славянам, ко всему славянскому, национальному, которая издревле продолжается и доныне. Греки никогда не терпели и не терпят ни малейшего проявления самостоятельности славян, ни малейшей попытки освободиться от их гнетущего рабского руководительства и опеки, но всегда стремились, заглушив в славянах всякое проявление национального духа, неограниченно владычествовать, быть деспотами над ними в их религиозной духовной жизни. Примеров этого, как в древности, так и теперь, достаточно; крестив русских, они несколько столетий держали их, как говорится, в ежовых рукавицах, держали их в темноте и невежестве, не давали им митрополитов природных русских,—из всех бывших на Руси митрополитов русских было ничтожное количество,—не давали им потребное количество епископов, которых в период нашей зависимости от греков у нас никогда не бывало больше 5—6 на таком огромном пространствами все это, понятно, для того, чтобы не дать русскому народу, как можно дольше, развиться и освободиться от гнетущей кабалы и опеки. Такие же не похвальные действия пускали они вход и у южных славян, сербов и болгар,—о чем красноречиво свидетельствует вся их история,—так же всегда старались заглушить, вырвать с корнем всякий след, всякое проявление национально славянского духа. Эта многовековая борьба славян с духовным игом греков не ослабевает и теперь. Не есть ли современная греко-болгарская распря плод такого отношения греков к славянам, распря с 1872 года обратившаяся в непримиримую схизму?! Не есть ли и распря на счет антиохийского патриархата, проявление исконной вражды греков ко всякому обнаружению национальных элементов, национального духа?!
Прежде чем смутить нашу великую церковь, греки устроили смуту в 1650 году на Афоне в сербском Хиландарском монастыре. Это было одно из наиболее характерных проявлений вражды греков ко всему славянскому.—Греки, скажем словами проф. Каптерева,
имели очень не высокое представление о русском благочестии. Кому,—говорили побывавшие в Москве гречане Павлу Алеппскому,—хочется сократить свою жизнь лет, например, на пять—на десять, тот пусть едет в страну московскую и хоть по виду сделается человеком благочестивым, соблюдая постоянно пост, молитву, дневное чтения, обычай вставать на молитву в полночь, и воздерживаясь при этом от всякого проявления радости и веселья и от громкого смеха и тихой улыбки, равно как и от употребления табака и опиума.
Ганский митрополит Неофит, будучи в Москве в 1628 году и насмотревшись здесь на московское благочестие, сделал о нем такой отзыв:
только-де на Москве и веры, что звонят в колокола много, а иного нет ничего.
В письмах из Свияжска к своим друзьям в Константинополе он….. пишет, что
Вот хочет избавить его
от сего грубовидного и варваровидного народа московского… Не суть сии православнии христиане.
И сами русские подмечали иногда пренебрежительное отношение греков к русскому благочестию. Клирошанин Чудова монастыря Пахомий в 1650 году доносил Государю, что русские богослужебные
книги, который царь посылает в разные Афонские монастыри, там в небрежении бывают и в переделках текста, потому что в них находят (иноки-эфониты), еретическое учение о перстосложении,
а которое ж твое царево жалованье даны греческим старцам в разные палестинские монастыри иконы, и те, Государь, иконы они, греческие старцы, все распродали и носят по торгам неподобно, будто простую доску,—тех икон они не почитают и в церквах их у себя не ставят.
Составитель русских святцев, из второй половины XVII века, в послесловии замечает между прочим:
Грецы гордящеся и возносящеся глаголют, яко Русь от них начало прият, и неверием омрачаются, мняще русское благочестие ничтоже есть, и о святых угодивших Богу на Руси, усомневаются.
Греки и русские с течением времени порознились между собою в некоторых церковных обрядах. Русские объяснили себе это явление тем, что греки потеряли истинное благочестие и привнесли в свою церковную жизнь разные новшества, заимствованные ими у латинян. С своей стороны греки смотрели на особенности русского церковного обряда, как на покажете истинно-православного обряда, как на отступление от него,
допущенное русскими по невежеству… И не прочь были заклеймить русских за их церковно-обрядовые особенности именем если не еретиков, то раскольников. Такое отношение греков к русским церковным особенностям было подмечено и иностранцами. Олеарий говорит:
Чтен. в общ. истории и древн. 1868 г. кн. 4, стр. 387. О причинах разделения церквиРусские во многих делах, как в основных положениях веры, так и в церковных обычаях и обрядах своих, уклонились от греков, так что эти последниe считают их за раскольников, хотя и не смеют высказать это по причине значительных приношений, которые ежегодно получают от них.
Справедливость этого свидетельства Олеария… подтверждается фактом сожжения в конце первой
половины XVII века русских церковных книг на Афоне, как еретических. Это в высшей степени характерное событие произошло таким образом.
Русь, благотворя всему православному востоку, между прочим посылала в славянские восточные монастыри целые круги богослужебных книг московской печати. Эти посылки богослужебных книг стали обычны собственно со времени патриарха Филарета Никитича, когда в Москве усилена была типографская
деятельность. Получив в Москве богослужебный книги, некоторые славянские афонские монастыри стали отправлять по ним богослужение, причем сейчас-же обнаружилось, что между греческими и русскими церковными чинами и обрядами существуют некоторые несходства и разности. А так как на Афоне славянские монастыри находятся буквально рядом с греческими, и каждый монастырь отлично знает все, что творится в другом соседнем, то всякая малейшая разность в церковных чинах и обрядах выдавалась здесь особенно заметно и резко и невольно обращала на себя внимание всех иноков, которые к тому же всегда сильно дорожили своей репутацией, как ревнителей и охранителей истинного православного благочестия. Тогда на Афоне немедленно, по поводу усмотренных разностей в церковных чинах греческих и русских, возникли горячие споры и препирательства: откуда произошла эта разность, кто отступил от
древних чинов и обрядов, кто прав—русские или греки?
Общество всегда слышало только обвинителя и не могло, по чудовищным цензурным условиям, слышать обвиняемого. Но так как в либеральной печати иногда все таки проскальзывало сочувственное и более или менее беспристрастное слово о старообрядчества, то часто простым административным распоряжением вопрос старообрядческий был изымаем из обсуждения печати. Враги не дремали,—они пользовались этим и лили ушаты помоев на беззащитное, многострадальное старообрядчество. Благодаря всему этому, старообрядческий вопрос и также по вопросу о разделении церквей в существующей литературе, особенно официальной, освещен крайне односторонне, пристрастно и тенденциозно, и общество вследствие этого не знает настоящей физиономии сознательного старообрядчества, имеет о нем превратное понятие. Армия наемных миссионеров казенного православия и полицейского благонравия, содержимая на последние гроши, так жестоко и безжалостно выколачиваемые с темного и голодного мужика,—гроши, которым нашлось бы и лучшее применение, а также кучка мнимо-либеральных ученых, недоучек и дилетантов, присосавшихся к казенному пирогу, в унисон поют, что старообрядцы незаконно и неправильно отделились от русской церкви и её духовенства, что как упорно ни занимайся этим вопросом, а основательных причин раскола нет.
И общество, с легкой руки этих инициаторов, видит в старообрядчестве лишь проявление дикого фанатизма, порождение тупоумия и невежества, узости, буквоедства и обрядовой нетерпимости.
Не касаясь подробностей, мы здесь желаем только показать, что в этом запутанном вопросе, в этом печальном церковном раздоре, в этих смутах в русской церкви 2-й половины XVII века из-за никоновой реформы, не гибельная по своим последствиям реформа, а старообрядческий протест почтенен и имеет более данных на признание его правоты, как стоящий на почве крепких и здоровых национально-исторических основ, на почве древних церковно-канонических заветов и преданий. С какой бы стороны ни рассматривать старообрядчество, с точки ли зрения известных исторических обстоятельств и фактов, или с точки зрения чисто формальной—известных канонически-дисциплинарных постановлений,—мы находим старообрядчество правым и разумным проявлением здорового, сознательного отношения к вере и иepapxии православных людей, как живых и деятельных членов живого организма церкви.
Как бы старательно ни рылись наши противники в вопросе о разделении церквей в священных книгах, они не найдут там того, что православная паства не имеет права отделиться от не правомудрствующего пастырства. Церковное учение нам говорит:
Игнатия Богонос. посл, к филаделф. и его же посл. ефес., Иоан. Злат. бесед. 34 на посл. евр.Не подобает ни от благочестивых отступати, ниже со злочестивыми сообщатися». И еще: «всяк человек, силу разсуждешя от Бога приявый, мучен будет, аще пастырю неискусному последует и ложное его учете, яко истинное, приемлет» . И еще: «Знаю, это не малое зло (дурной начальник), и даже гораздо большее, нежели безначалие, потому что лучше не управляться никем, нежели быть под управлением дурного начальника. В первом случай народ иногда подвергается опасности, а иногда и спасается, в последнем же всегда находится в опасности и увлекается в пропасть.
И сам Христос, основатель церкви, повелел нам слушать пастырей не безусловно, а ограничил послушание им тем, если они право учат и соблюдают заповеданный Им мир и любовь; если же они учат ложно и не имеют любви, то Он, предостерегая верующих,
Матф. 7, 15. Матф. 5, 29—30.«внемлите себе от лживых пророк, иже приходят к вам во одеждах овчих, внутрь же суть волцы и хищницы» дает такое наставление: Аще око твое десное соблажняет тя, изми е и верзи от себе… уне бо ти есть, да погибнет един от уд твоих, а не все тело твое ввержено будете в геенну огненную.
Св. Афанасий Великий, уясняя это изречение, говорит:
Часть 4, стр. 479. Никон, черн. гор. сл. 7 л. 48.Идя путем не погрешительным и живоносным, исторгнем у себя соблажняющее око, но не чувственное, а мысленное. Так например, если епископ, или презвитер, как очи церкви, живут худо, и соблазняют народе, то надлежит их извергнуть. Ибо лучше без них собираться в молитвенный доме, нежели с ними, как с Анною и Kaифаю, ввергнуться в геенну огненную.
Согласно этому учению и поступили старообрядцы: пока они были убеждены, что пастыри проповедуют истину согласно Христову учению, и твердо хранят священное предание, не отделялись от них; но когда пастыри, благодаря подстрекательству греческих архиереев-милостыне собирателей и авантюристов,
в лице Никона, начали ломку св. древности, воздвигнув на справедливый протесте против этой безумной ломки страшные гонения и папскую инквизицию, в виде телесных озлоблений и заклеймив его безумными, чудовищными и от века неслыханными клятвами, то этот вполне справедливый протест религиозно — национального самосознания против пастырей, покусившихся подчинить его папскому гнету стороннего и чуждого авторитета— протест во имя духовной свободы и имел полное право отделиться от пастырей, которые, вопреки наставлению апостола, «угашая дух» и возводя свою «букву» в непререкаемый догмат, с сознанием своей непогрешимости, безрассудно проклинали и отлучали от Святой Троицы тех из православных христиан, которые не принимали их «буквы», — к вопросу о разделении церквей.
История и причины разделения русской Православной церкви
В русской православной церкви, со времени просвещения Руси св. крещением, в 988 году при св. князе Владимире, утвердилось греко восточное исповедание и обрядовое благочестие, которые и сохранялось неизменно, во всех подробностях, почти 7 столетий, что показывают новейшие исследования более беспристрастных историков и ученых. На всем этом семи вековом пространстве было всего лишь два более ощутимых несчастия в русской церкви.—Это ересь «жидовствующих» и «стригольников«, которые однако не получили широкого распространения и вскоре совершенно утихли и исчезли. Ни что не способствовало и близко о разделении церквей. Не то было во всех прочих странах. В большей или меньшей мере, но они были повреждены в своем православии лжеучениями и заблуждениями, или добровольно, как римская церковь, или насильственно, как греческая церковь, благодаря гнету нечестивых турок и проискам римской церкви. Профессор Н. О. Каптерев, излагая воззрения древней русской церкви, говорит:
Характер отношения России к правосл. востоку, стр. 14—15.Старый Рим пал неверием аполлинариевой ереси греческое царство разорися и не созиждется, понеже они (греки) предаша православную греческую веру в латынство, тамо бо вера православная испроказися махметовою прелестию от безбожных турок, а по иным всем странам правая вера с ересями смесишася только в русской земле… твердо хранят истинную святую нашу веру нерушимою, только одна русская держава цветет теперь совершенным благочестием как свет солнечный. Вот на чем собственно основывается превосходство (русских)… в православном миpе,—только у одних русских сохранилась теперь правая, ни в чем неизменная вера, из всех народов только у них одних процветает истинное совершенное благочестие. Пусть грек или кто-либо другой будет образованнее, развитие русского, пусть преимущества образования и развития будут на его стороне; но за то русский твердо и право верит, хранит у себя истинное благочестие, чего нельзя сказать и об образованном греке.
Таким образом, pyсские твердо держали знамя православия, и поэтому не нуждались ни в чьей посторонней помощи, всякая реформа, а тем более ломка их благочестия были поэтому совершенно излишни и прямо бессмысленны и ни намёка о разделении церквей. Тем более было бессмысленно и опасно преклоняться пред греками, к которым было потеряно совершенно всякое доверие со времени Флорентийского собора в 1439 году, на котором они подписали унию с папою. Pyсские с тех пор сильно остерегались их, как потерявших благочестие и чистоту добрых нравов, и не признавали уже греческого авторитета в делах веры и церкви, так как в греческой церкви царили настроение, беспрерывные раздоры, смуты, беспорядки. Многие из греческих иерархов совершенно облатинились, благодаря тому, что у греков не было своих школ, так, что невольно приходилось учиться в латинских школах и академиях, куда принимали под условием отречения от греческой веры, не было своих и типографий, так что приходилось печатать греческие книги в латинских типографиях, при чем, благодаря проискам пап и их правого ока—иезуитов, была масса искажений и злоупотреблений. Поэтому русские,—говорить проф. Каптерев,
—не только не хотели, как прежде, принимать митрополитов, присылаемых из Константинополя, или посылать туда для посвящения своих выборных, но и внесли в свою архиерейскую присягу обязательство вообще не принимать на Руси поставленного в Константинополе. Русские теперь боялись, как бы их бывшие учители и руководители, греки, не заразили и их своим нечестием.
Так как древняя русская церковь всегда непоколебимо содержала православную веру и преданное ей при крещении Руси благочестие, всегда давая сильный отпор предложениям и ухищрениям еретиков и не право-мудрствующих, то вполне естественно, что в ней до Никона не было ни раздоров, ни ересей, ни лжеученый. Да и совершенно было невозможно и немыслимо, чтобы приняв от греков веру, предания, благочестие и весь церковно-богослужебный чин вполне сформировавшимися, и в то же время держась как мы видим строго-консервативного духа, она могла что нибудь из принятого ею исказить и изменить. А если так, если русская церковь и до Никона была вполне православна во всех мельчайших подробностях, то к чему же понадобилось потрясать её историческими судьбами, к чему была эта деспотическая и, можно сказать, самого мелочно-примитивного характера реформа, проведенная неосмотрительно, в папском духе непогрешимости, не терпящая ни малейшего замечания и протеста, не допускающая над собой совершенно никакого контроля, требующая безусловная послушания, а за противление награждающая чудовищными, неслыханными клятвами и телесными озлоблениями, равносильными папской инквизиции?!
Чтобы ближе видеть, как зародился и в чем собственно выразился папский непогрешимый дух пастырей Никоновской эпохи, не допускающий над собой никакого контроля и протеста, подавляющей в церкви Христовой свободу, необходимо выяснить, что за личность был Никон, своей реформой наделавший столько бед и несчастий в русской церкви, первый бросивший на чистое поле русского векового благочестия ядро и меч раздора? Какими качествами они отличался? Первый же его реформаторские попытки—попытки уничтожить древние св. обряды и подчинить русскую церковь авторитету чуждой ей новогреческой обрядности уже показали, что он и его клевреты пропитаны папским духом «непогрешимости«, так как не могут терпеть и даже слышать равнодушно никаких замечаний и протестов, никакого контроля над своими поступками, но требуют безусловного послушания. В характере Никона отсутствовали терпение, кротость и христианское смирениe, а господствовали гордость, надменность, ненависть, злоба, свирепость, зверство,—это был деспот-самодур, шедший, как говорится, «на пролом», ни перед чем не останавливавшийся. По словам историка,
История руск. церк. Макария митр, моек., т. XII, стр. 242.тотчас же после своего восшествия на
патриаршую кафедру Никон получил неограниченную власть. Все испугались его и он… страшный тиран для архиереев, архимандритов и для всего священного чина, и даже для людей сильных, состоящих на царской службе. На него не имеет влияния никакое ходатайство, кем бы оно ни было ему принесено.
Он даже пошел дальше пап римских,—присвоенную себе неограниченную власть он возвысил еще больше, захватив в свои руки правление и церковное и гражданское, достигнув апогея своей тирании над церковью и государством, этот надменный узурпатор церковной свободы и прав народа стал относиться ко всем надменно, над всеми превозносился, всех презирали. По свидетельству историка М. Макария,
над духовенством Никон властвовал с неограниченною волею и деспотически. Они держал себя высоко и мало доступно по отношению не только к низшему клиру, но и к самими архиереями; не
хотел называть их братиями, особенно тех, которые от него получили рукоположение; не уважал их сана,… нарушал их права,… с беспощадной строгостью и суровостью преследовал всех, наполняя ими темницы. Все страшились его, трепетали пред ними.
Он до того расширил свой проклятый гнет, до того возвысил свое «безбожное право», за которое признаны
еретиками римские папы, что даже иноземных митрополитов признавал
История русск. церк. Макария митр, моск., т. XII, стр. 242, стр. 310. О причинах разделения церквитолько своими сынами, а не братьями Он попрал даже и светскую власть и уже царской власти в Poccии стало не слышно.
В присутствии целого собора он открыто заявил:
Там же, стр. 307.Мне и царская помощь не годна и не надобна, да так на нее и плюю и сморкаю.
Так не делали кажется и римские папы, кроме разве Григория VII, боровшегося, в своих усиленных стараниях основать всемирную теократию, с императорами т. н. священной римской империи! Не даром близкий к Никону священник Григорий однажды сказал ему:
Там же, стр. 215.Какая тебе честь, владыко святый, что всякому ты страшен, и про тебя, грозя друг другу, говорят: знаете ли, кто он, зверь ли лютый, лев, или медведь, или волк.
Нет ничего непонятного в том, что, благодаря всем этим качествам, Никон казался народу вторым папою, имеющим такую же власть, какую имеют папы в католической церкви; и действительно он был папою,
если не по имени, то во всяком случае по своему характеру, власти и действиям. — Есть (даже) положительные известия, что он хотел носит звание папы, и что даже у него были готовы
все папские регалии (Раскол и его значен. Андреева, стр. 51, Русский раскол старообр. Щапова, стр. 78.). Он например,—как удостоверено на соборе 1667 года,—
Ист. русск. церк. М. Макария, т. XII стр. 688.переменил обычай прежних московских патриархов,—вместо синих скрижалей, стал носить червления… переоблачался во время божественного тайно-действия и, имея восемьдесят саккосов, за одной обедней переменял их до двадцати; чтобы казаться подобным Вышнему, назвал некоторых отроков, прислуживавших ему при богослужении, херувимами и серафимами.
Можно ли было от такого человека ожидать справедливости, беспристрастия, добросовестности и чего-либо доброго?! Если он покушался даже уподобиться Всевышнему, то мог ли он дорожить истиной, миром и благоденствием церкви?! Мог ли он допустить над своими действиями контроль и терпеть малейший протест против них, мог ли спокойно выслушивать правду?!
И такой-то человек, о котором собор 1667 года засвидетельствовал, что он все делал изступя ума, следовал не Спасителю, а сатане (История. исследование дела Никона, Гиббенета, прилож. ко 2 части, стр.
683 и 1051.) был даже хуже сатаны (Ист. русск. церк. M.Maкapия, т. XII стр. 736.) взялся за переустройство и реформу русской, почитай разделения церкви, бывшей и до него во всех подробностях совершенно православной, иначе сказать, за ломку и коверкание святой древности, чтобы преобразовав русскую церковь по образцу современной ему греческой, подчинить ее, сам того не сознавая, чуждому, стороннему греко-латинствующему авторитету. Хотя рекламой его безрассудной реформы и было возвращение нашей церковной обрядности к первоначальной чистоте и древности,—как некогда, положим и не очень еще давно, уверяли и усиливались доказывать наемные апологеты русской государственной церкви, чего ныне, при новейших открытиях и ученых исторических и археологических изысканиях, проливших свет на истинное положение старообрядческого вопроса, они уже избегают,—но сущность этой реформы была злостной попыткой наложить на великую русскую церковь иго греческой обрядности, т. е. обязательство рабски, безусловно подчиняться и следовать грекам в каждом изменении ими церковных обрядов. И нужно заметить, что это неслыханный от начала христианства, единственный пример в истории, чтобы и светская, и церковная власть решились на такое постыдное дело, унижающее и церковь и народность!
И вот всеми такими делами, своей неразумной, бестактной реформой Никон, как говорит его же единоверец и современник Паисий Лигарид,
Богословский вестн., октябрь 1892 г., от д. 2, стр. 55.
О причинах разделения церкви вместо мира, бросил нож в Христову церковь.
Всесильное и могучее страшилище, нравственный изверг и урод, деспот-самодур—Никон к несчастию был окружен греками—латинистами и латино-мудрствующими киевскими учеными, которые подчинив его своему влиянию, задумали сделать его орудием своих интриг и проделок, воспользоваться им, как человеком недалеким, но огромной силы и влияния, как машиной, которую можно заставить действовать, как угодно. Это им нужно было для того, чтобы наделав в русской церкви смут и беспорядков, удалить затем самого Никона от церковных дел и правления, явиться вершителями её судеб и подчинить ее навсегда своему влиянию, власти и авторитету. Но как все это привести в исполнение? Да лучше всего—провести
Никона,—этого самодура,—уверить его, что русская церковь не может ни минуты существовать без руководительства греков, что не успев еще вырваться из под их опеки, она уже объересилась, исказила, извратила весь церковный чин и обряд; затем льстиво внушить ему, что, как у выдающегося по своим способностям и качествам человека, у него хватит сил, власти и уменья, чтобы немедленно же провести требующуюся церковную реформу. Они, конечно, видели и хорошо понимали, что Никоном pyccкиe недовольны, значит из-за реформы тем более произойдет вражда и смуты. Вот тогда-то низринув этого
самодура с высоты его величия, явиться судьями над ним и русской церковью, явиться авторитетными вершителями её судеб, и таким образом навсегда поработить ее и заглушить в ней навсегда все мечты и стремления к религиозно-национальной самостоятельности и свободе.
Этот хитро-задуманный план они, как увидим, и выполнили блестящим образом. И нужно заметить, что это позорное деяние их не было просто случайньм единичным примером в истории; нет, —оно служит только одним из проявлений той исконной вражды греков к славянам, ко всему славянскому, национальному, которая издревле продолжается и доныне. Греки никогда не терпели и не терпят ни малейшего проявления самостоятельности славян, ни малейшей попытки освободиться от их гнетущего рабского руководительства и опеки, но всегда стремились, заглушив в славянах всякое проявление национального духа, неограниченно владычествовать, быть деспотами над ними в их религиозной духовной жизни. Примеров этого, как в древности, так и теперь, достаточно; крестив русских, они несколько столетий держали их, как говорится, в ежовых рукавицах, держали их в темноте и невежестве, не давали им митрополитов природных русских,—из всех бывших на Руси митрополитов русских было ничтожное количество,—не давали им потребное количество епископов, которых в период нашей зависимости от греков у нас никогда не бывало больше 5—6 на таком огромном пространствами все это, понятно, для того, чтобы не дать русскому народу, как можно дольше, развиться и освободиться от гнетущей кабалы и опеки. Такие же не похвальные действия пускали они вход и у южных славян, сербов и болгар,—о чем красноречиво свидетельствует вся их история,—так же всегда старались заглушить, вырвать с корнем всякий след, всякое проявление национально славянского духа. Эта многовековая борьба славян с духовным игом греков не ослабевает и теперь. Не есть ли современная греко-болгарская распря плод такого отношения греков к славянам, распря с 1872 года обратившаяся в непримиримую схизму?! Не есть ли и распря на счет антиохийского патриархата, проявление исконной вражды греков ко всякому обнаружению национальных элементов, национального духа?!
Прежде чем смутить нашу великую церковь, греки устроили смуту в 1650 году на Афоне в сербском Хиландарском монастыре. Это было одно из наиболее характерных проявлений вражды греков ко всему славянскому.—Греки, скажем словами проф. Каптерева,
имели очень не высокое представление о русском благочестии. Кому,—говорили побывавшие в Москве гречане Павлу Алеппскому,—хочется сократить свою жизнь лет, например, на пять—на десять, тот пусть едет в страну московскую и хоть по виду сделается человеком благочестивым, соблюдая постоянно пост, молитву, дневное чтения, обычай вставать на молитву в полночь, и воздерживаясь при этом от всякого проявления радости и веселья и от громкого смеха и тихой улыбки, равно как и от употребления табака и опиума.
Ганский митрополит Неофит, будучи в Москве в 1628 году и насмотревшись здесь на московское благочестие, сделал о нем такой отзыв:
только-де на Москве и веры, что звонят в колокола много, а иного нет ничего.
В письмах из Свияжска к своим друзьям в Константинополе он….. пишет, что
Вот хочет избавить его
от сего грубовидного и варваровидного народа московского… Не суть сии православнии христиане.
И сами русские подмечали иногда пренебрежительное отношение греков к русскому благочестию. Клирошанин Чудова монастыря Пахомий в 1650 году доносил Государю, что русские богослужебные
книги, который царь посылает в разные Афонские монастыри, там в небрежении бывают и в переделках текста, потому что в них находят (иноки-эфониты), еретическое учение о перстосложении,
а которое ж твое царево жалованье даны греческим старцам в разные палестинские монастыри иконы, и те, Государь, иконы они, греческие старцы, все распродали и носят по торгам неподобно, будто простую доску,—тех икон они не почитают и в церквах их у себя не ставят.
Составитель русских святцев, из второй половины XVII века, в послесловии замечает между прочим:
Грецы гордящеся и возносящеся глаголют, яко Русь от них начало прият, и неверием омрачаются, мняще русское благочестие ничтоже есть, и о святых угодивших Богу на Руси, усомневаются.
Греки и русские с течением времени порознились между собою в некоторых церковных обрядах. Русские объяснили себе это явление тем, что греки потеряли истинное благочестие и привнесли в свою церковную жизнь разные новшества, заимствованные ими у латинян. С своей стороны греки смотрели на особенности русского церковного обряда, как на покажете истинно-православного обряда, как на отступление от него,
допущенное русскими по невежеству… И не прочь были заклеймить русских за их церковно-обрядовые особенности именем если не еретиков, то раскольников. Такое отношение греков к русским церковным особенностям было подмечено и иностранцами. Олеарий говорит:
Чтен. в общ. истории и древн. 1868 г. кн. 4, стр. 387. О причинах разделения церквиРусские во многих делах, как в основных положениях веры, так и в церковных обычаях и обрядах своих, уклонились от греков, так что эти последниe считают их за раскольников, хотя и не смеют высказать это по причине значительных приношений, которые ежегодно получают от них.
Справедливость этого свидетельства Олеария… подтверждается фактом сожжения в конце первой
половины XVII века русских церковных книг на Афоне, как еретических. Это в высшей степени характерное событие произошло таким образом.
Русь, благотворя всему православному востоку, между прочим посылала в славянские восточные монастыри целые круги богослужебных книг московской печати. Эти посылки богослужебных книг стали обычны собственно со времени патриарха Филарета Никитича, когда в Москве усилена была типографская
деятельность. Получив в Москве богослужебный книги, некоторые славянские афонские монастыри стали отправлять по ним богослужение, причем сейчас-же обнаружилось, что между греческими и русскими церковными чинами и обрядами существуют некоторые несходства и разности. А так как на Афоне славянские монастыри находятся буквально рядом с греческими, и каждый монастырь отлично знает все, что творится в другом соседнем, то всякая малейшая разность в церковных чинах и обрядах выдавалась здесь особенно заметно и резко и невольно обращала на себя внимание всех иноков, которые к тому же всегда сильно дорожили своей репутацией, как ревнителей и охранителей истинного православного благочестия. Тогда на Афоне немедленно, по поводу усмотренных разностей в церковных чинах греческих и русских, возникли горячие споры и препирательства: откуда произошла эта разность, кто отступил от
древних чинов и обрядов, кто прав—русские или греки?
