На завалинке, облокотившись о стену дома, с безвольно опущенными руками и головой, сидела мёртвая Аксинья. В избе, на нарах нетленная лежала мать. За домом обнаружили могилку малютки Александры. Долго искали старшую дочь Марфу, пока не услышали слабый детский голосок: «Белочка, белочка. Дай мне шишку, я кушать хочу». Девочка от истощения могла только ползать по черничнику в поисках ягоды. И просила прыгающих по кедрам белок поделиться ещё молочной, незрелой шишкой. Для многих читающих эти события, конечно, вызовут много вопросов, как и у меня, пока я сам себе не ответил вопросом на вопрос: а что, это был единичный случай? Нет, в истории коллективизации нашей страны от голодной смерти умирали целыми деревнями. Те, кто отказывался идти в колхоз, либо ссылались на севера (и там, выгруженные в «чистом поле», были обречены на смерть от голода и холода), либо, как рассказывала моя бабушка, село оцеплялось военными, предварительно изымались все продукты. На дорожный знак с названием населённого пункта цеплялась табличка с надписью «чума» или «холера», и через пару недель вопрос с непокорными решался сам собой. В случае с абаканскими затворницами, конечно, вмешалась и женская оплошность, да и Карпу Осиповичу с переездом надо было не мешкать. Опять же это рассуждения нас, сидящих в тепле и сытости. Прости, Господи! Вернёмся на Абакан. После того как предали тела земле и отмолились за усопших, Марфа рассказала, что произошло и почему они остались без еды, как Аксинья, из-за наступившего голода забыв про страх перед патрульными, пошла на прежнее жилище в поисках чего-нибудь съедобного, и как там нарвалась на работников заповедника. Предположение бабки Раисы о том, что лыковскую заимку заповедник будет использовать для своих нужд, оправдалось. В начале лета 1936 года в устье реки Каир- Су администрацией Алтайского заповедника была направлена патрульная группа, с целью временного заселения наблюдателей на лыковскую заимку, пока не будет построен кордон в районе впадения рек Кануй и Бедуй в Большой Абакан. В заброшенном таёжном поселке поселилась семейная пара. Что это были за люди, неизвестно. Ни фамилий, ни откуда они - в заповеднике об этом ничего не сохранилось. Только благодаря маленькой девочке Марфе этот случай дошёл до нас. Теперь о самом происшествии. Аксинья пришла на заимку в поисках чего-нибудь съестного и наткнулась на людей; вернее, сначала раздался собачий лай, выдавший Аксинью, и только потом она увидела двоих незнакомцев. Пока собака кружила с лаем вокруг напуганной женщины, к ней подошёл незнакомец, вооруженный карабином. Вместо слов приветствия, сразу начал расспрашивать, кто она и где остальные. Аксинья ничего внятного ему не сказала, плела что сама из Тишей, да вот заблудилась. На всё это мужик ответил:
«Скоро придут лесники, и мы тебя им передадим, чтоб отвели куда следует, а там быстро разберутся, кто ты и откуда. Но до этого мы тебя, девка, берём под арест, и не вздумай бежать - стрельну».

Но тут в разговор вступила подошедшая женщина, и одёрнула мужа: «Ты что, не видишь, как исхудала бедолага, давай сначала накормим, а уж потом расспрашивай». Завели напуганную Аксинью в избу, которую построил её муж, и в которой они прожили вместе не один год, где Аксинья знала каждую полочку, каждую лавочку, которых касались умелые руки Евдокима, где она узнала, что такое женское счастье, где она любила и была любима, где рожала своих девочек. А сейчас сидит в осиротевшем доме, где посторонние, совершенно чужие ей люди хозяйничают, и она выслушивает угрозы от тех, кто наверняка знаком, а возможно и дружен с убийцей её мужа, уверенных в своей правоте, потому что наказания за убийство не последовало. Во всём обвинили Евдокима за якобы оказанное сопротивление. Пока женщина накладывала в миску еду и подавала Аксинье, мужик продолжал духариться и стращать: «Изведём всё ваше кержацкое отродье, чтоб и духу вашего в заповеднике не было». При виде каши с мясом и запаха, исходящего от миски, Аксинья на время забыла обо всём. Перекрестившись, схватила ложку и набросилась на еду, но в следующее мгновение увидела через открытую дверь, как баба вынесла казан с остатками пищи на улицу и поставила его перед собакой на землю. Псина тут же принялась вылизывать стенки котла. Эта сцена, как ушат холодной воды, привела в чувство Аксинью. Тошнота подступила к горлу и, закрыв рот ладонью, она выбежала на улицу. Мужик не успел среагировать, только крикнул жене:
«Глянь за ней - кажись, дурно стало».

Выскочив на улицу, Аксинья снесла стоящую на пути бабу и рванулась вниз по склону. Через мгновенье услышала выстрелы, но под прикрытием кустов и деревьев они ей были уже не страшны. Пробежав до берега Абакана, прислушалась: преследовать не стали. Да и куда им, возраст не тот, чтобы за молодой гоняться, а собаке интересней казан облизать. Увиденное Аксиньей было для неё немыслимым. Про такое она только слышала от старших, будто есть люди, которые едят из одной миски с собакой. Трепетное отношение старообрядцев к посуде - факт общеизвестный. Мне не раз доводилось видеть, как Агафья Карповна в Крещенский сочельник спускается к реке за освящённой Богоявленской водой, напевая из канона: «Во Иордане крещающутися Господи, троическое явися поклоняние…» - затем собирает в доме всю посуду и снова идёт к полынье мыть посуду в освящённой, но ледяной воде. Даже если кто из чужих невзначай касался чистой миски или кружки, оная тут же извергалась из дому. А здесь фактически совместная трапеза с нечистым животным. Вечером Аксинья вернулась на прилавок и всё увиденное рассказала свекрови, и дочка тоже была при разговоре. Так этот случай стал известен Карпу с Акулиной. То, что произошло дальше, многие читатели, скорее всего, и не поймут, и не приемлют, Раиса Агафоновна выслушав невестку, заключила: «Знать, наше время пришло. Пока есть силы, будем молиться, может Карп придёт. А если нет, то тогда, сколько кому Господь отпустит. Благоразумные родители уводят своих детей, и вместе умирают с голоду, только бы не попасть в сети бесовские». Первой умерла младшая Александра, за нею бабка Раиса. Видимо, к тому времени Аксинья настолько ослабла, что не смогла похоронить свекровь. Оставшись вдвоём, мать всё-таки пыталась спасти себя и дочь. Ставила петли на зайцев, пыталась рыбачить, но, не имея навыков к этому, не смогла ничего добыть. Отошла в мир иной от истощения, присев на завалинок. Пятилетняя Марфа, когда поняла, что мама, как и бабушка, больше не проснётся, ушла на ближайший черничник, где её и нашли Карп с Акулиной, Теперь перед Карпом стояла задача прокормить семью. Как я уже писал раньше, Лыковы пришли налегке - в надежде, что продукты на прилавке есть. Поэтому сразу после похорон, Карп наловил рыбы и отправился на разведку на Каир посмотреть, что за люди там поселились. Конечно, ни о каком контакте речь не шла. Карпу надо было знать: представляют ли вынужденные соседи для них угрозу, ходок ли мужик по тайге или только заимку сторожит. От этого зависела дальнейшая судьба отшельников - уходить дальше тотчас или можно повременить. Зная, что у наблюдателей есть собака, Карп подкрался к посёлку со всеми предосторожностями. Просидев в скрадке больше часа и не обнаружив признаков жизни на заимке, решил подойти ближе. Да, так и есть - никого. Было видно по следам жизнедеятельности, что «новосёлы» пробыли тут не больше месяца и собачка была с ними. Спешно покинули заимку, когда дней десять назад за ними пришла патрульная группа. Всё это узнать для опытного таёжника не составило труда. Потом Карп проверил все лабазы и погреба, не осталось ли чего из местного. Нашлось немного сушёной картошки, зерна и соли. Вернувшись вечером на прилавок, стал планировать с Акулиной, как им растянуть имеющиеся продукты на месяц, до уборки урожая. Аксинья, невзирая на подступающий голод, всё-таки весной посадила на прилавке картошку, немного зерновых, и горох. Единственный выход в этой ситуации - рыбалка. На руках у Карпа теперь было трое детей и жена. Самая младшая, Наталья, только начала ходить, а племянница Марфа так и не смогла встать на ноги, как ни старались отпоить целебными отварами и накормить самым вкусным из того, что было в их скудном рационе: ничего не помогало, организм пищу не принимал, и Марфа таяла на глазах. Поэтому Акулина всё время была с девочками. А трёхлетний Савин, по мере своих силёнок, старался помочь тятеньке. Карп брал его с собой на утреннюю рыбалку, чтобы он внимательно смотрел вниз по течению, и если увидит посторонних людей, то предупредил бы увлечённого рыбалкой отца. Охотиться Карп не решался, хоть и была у него винтовка ещё с гражданской войны: боялся выстрелом обнаружить себя, да и рыбы хватало. Накормив родных и сделав запас на первое время, глава семейства начал готовить дрова в зиму. Лыковы решили зимовать на прилавке. Карп ещё раз сходил на заброшенную заимку, чтобы убедиться в отсутствии опасного соседства. Как он и предположил, подселение на Каир-Су было временным, пока заповедник не построит кордон на устье Кануя. К тому же, семейная пара, которая напугала Аксинью, видимо, не доложилась начальству об этом случае, иначе, тут было бы уже много розыскников и среди них наверняка оказались бы не только лесники. Подтверждением этой версии служит и то, что в хрониках Алтайского заповедника нет никаких упоминаний о встрече Аксиньи с наблюдателями, тогда как все контакты заповедного патруля с Карпом подтверждаются либо документально, либо из устных источников.
Оставаясь зимовать на прилавке, Карп понимал, что с приходом зимы выход на реку будет невозможен. Только в бесснежное время можно пройти к реке по камням не оставив следа. Проблем с водой на прилавке не было, так как рядом с жильём протекал незамерзающий ручей. Проблема была в другом: река - это дорога, летом на лодке по воде, зимой на лыжах по заснеженному льду. Наверняка, с установлением зимнего пути, по Абакану будут ходить патрульные группы Алтайского заповедника, и, если хоть раз выйти на лыжах на реку, лыжня останется видна до весны, и опытный таёжник легко может по следу выйти к потаённому жилищу. Поэтому, если идти добывать мясо на зиму, то только склоном до устья Каир-Су и выше лыковской заимки выходить в пойму этого притока Абакана. Карп знал по опыту прожитых лет в этих местах, что в среднем течении Каира зимуют целые табуны маралов и северных оленей. До зимней охоты ещё было далеко, а вот с рыбалкой нужно было решать сейчас. Возводить заездок побоялись по тем же причинам. Значит, надо было наловить удочкой не только к столу, но и впрок. Поэтому Карп с Савином каждое утро, пораньше, выходили на промысел. Нахождение в постоянном страхе быть обнаруженными не устраивало Лыковых, и Карп поделился с Акулиной своими мыслями насчёт переселения на устье Ерината. «В этот самый дальний уголок патрульные не скоро доберутся» - ошибочно думал Карп. Конечно, переселяться следует не в этом году, но со следующей весны. Как только сойдёт снег, надо начинать строительство избы на новом месте. Так, за делами, подошло время урожая, и вскоре, после Новолетия, приступили к уборке. Все культуры уродились на славу. Зимовать можно. Одна печаль, как отголосок недавних скорбей, постоянно напоминала о себе - это маленькая Марфа. Девочка никак не поправлялась. За всё время после их прихода её состояние находилось в каком-то шатком положении. Один день, вроде, полегче: улыбается и даже немножко поест, а на следующий снова жуткие колики и понос. На ноги Марфа так и не встала, Карп её носил на руках. А в праздник Рожества Богородицы, как рассказывала Агафья Карповна:
«Сварили картошки, Марфа тоже поела, а к вечеру совсем худо стало, заревела, воды запросила. Тятя причастил Богоявленской водой, вроде стихла. А утром когда проснулись, она мертва. Видно, ночью преставилась».

Вот так скупо, и без эмоций, но от её слов всё в душе переворачивалось от жалости к ребенку. За что так страдала и в муках умерла?! Отца убили, мать с младшей сестрой скончались голодной смертью, и вот теперь - последняя из семьи Евдокима. Карп вскоре после похорон, на годовщину трагедии сходил на заимку помолиться на родных могилах и покаяться перед братом в том, что не уберёг его девчонок, но то, что он там увидел, повергло его в ужас. Могила Евдокима была разрыта, а останки разбросаны. По всему было видно, что это медведь сотворил. Карп понимал, что подобное случается на таёжных погостах, особенно в голодный для медведей год. К тому же хоронили Евдокима без домовины, и Карпу одному было тяжело вырыть яму необходимой глубины. Не это привело Карпа в трепет, а то, что голова покойного спустя три года осталась нетленной, и медведь её не тронул Помолившись над останками брата Карп вернулся в поселок, нашёл в тайнике необходимый инструмент, и из колотых досок соорудил гроб. С благоговением сложил в него части тела и нетленную главу младшего брата. Зная, что медведь может вернуться, вырыл неподалёку свежую могилу и повторно захоронил останки. Установил на могиле крест и покрыл холмик дёрном, чтобы свежее захоронение не вызвало подозрений. Прежнюю могилу зарыл и также замаскировал. Этот случай описывает в своей книге «Лыковы» Т.Г. Дулькейт, но у него останки Евдокима обнаружили наблюдатели заповедника весной 1935 года. В составе группы был Данила Молоков - рассказывал, какое гнетущее впечатление было у всех участвующих в повторном погребении. Расхождение в рассказах только в наличии домовины. Агафья Карповна утверждала, что первый раз хоронили без гроба, а по версии Дулькейта, разломанная домовина лежала рядом, в неё и сложили останки, предварительно постелив сухой травы. Возможно, Тигрий Георгиевич ошибся с датой и патрульная группа обнаружила медвежий разбой не весной 35-го, а позже, уже после того, как Карп Осипович, повторно хоронил тело брата. Сомневаться в свидетельствах этих уважаемых людей не приходится. Тем более, этим история с останками Евдокима не закончилась. Спустя двадцать лет Карп со старшим сыном Савином ходили на заимку за железом для хозяйственных нужд и нашли могилу Евдокима разрытой. И глава мученика оставалась нетленной. Перезахоранивать не стали, а сходили за остальными членами семейства. Агафье тогда было одиннадцать лет, и она хорошо помнит все подробности этого происшествия. Всей семьёй помолились, могилу зарыли, а голову не стали. Если медведь трижды извергал из земли останки, как бы свидетельствуя о необъяснимом, решили: пусть будет так - и только прикрыли голову мхом. Дальнейшая судьба останков неизвестна. Агафья на каирском погосте больше не была, а когда я трижды исследовал всё, что осталось от лыковской заимки, в конце девяностых и начале двухтысячных, то никаких останков не нашёл. За прошедшее время от погоста даже холмиков не осталось. Попадали и истлели могильные кресты, разрушились все строения, от изб сохранились только нижние венцы да кое-где фрагменты стен. Всё заросло березняком и кустами - тайга возвращает своё. Однако вернемся в 1938 год. Зимой Карп не раз смотрел со склона на нетронутый ничьею лыжнёю целик замёрзшей реки - никого из заповедника той зимой в верховьях Большого Абакана не было. Несмотря на соблазн, Карп Осипович до весны не спускался в пойму реки, и только когда сошёл снег с южных склонов, он сходил на слияние трёх речек - Абакана, Ерината, и Кокяжама (Агафья эту речку называет Курумчук). Присмотрел место на небольшой террасе для будущей избы, наготовил строевого леса. И когда пятиметровые сутунки оттаяли под лучами весеннего солнца, приступил к строительству очередного дома. Только теперь всё приходилось делать одному - нет надёжных братских рук, а на тебе ответственность за жену и детей. Случись что с ним - сгинут голодной смертью в тайге. Осознание этого выработало у Карпа предусмотрительность и осторожность во всех действиях. Подъём тяжестей, без которого не обойтись на стройке, никогда не рвался пупом. Для облегчения труда измышлялись рычаги, ваги и покота. Что-то вспоминалось от родителей, где-то сам благодаря опыту и природной смекалке доходил до разумного решения проблемы. А главное, всякое начинание, будь то работа или предстоящая дорога, всё сопровождалось молитвой. За лето Карп возвёл стены и колотыми плахами покрыл крышу будущего дома. Вторым, но не меньшим по значимости делом, была расчистка косогора под пашню. Карп ещё во время своего первого посещения обратил внимание на плодородную землю не очень крутого солнцепёчного склона, поднимающегося сразу за прилавком. Если его возделать, то можно не только картошку и другие овощи выращивать, но и зерновые пробовать. А то, что лён да конопля без проблем тут расти будут, Карп не сомневался. Вздымающийся на километровую высоту Ярышкольский голец надёжно защищал уютный прилавочек от холодных северных ветров. А его южный склон, отражая солнечное тепло, создавал микроклимат во всей чаше на слиянии трёх речек. На два лета растянулось строительство избы и обустройство пашни, и всё это время Карп ходил на устье Ерината, а это двадцать километров в один конец. Как правило, уходил на неделю и, выполнив намеченный объём работы, возвращался обратно. Побудет дома с семьёй (тут тоже дел накопилось), а через недельку, снова на Еринат. Вот так и челночил два лета- вернее, с весны и до «белых мух». За всё это время ни одна патрульная группа, ни научная экспедиция заповедника не заходили в эти отдалённые места. После того как установили постоянное дежурство на Кануйском кордоне, администрация заповедника, уверенная, что в верховьях Абакана не осталось поселений, а мимо кордона на устье Кануя незамеченным пройти невозможно, наверное, перестала беспокоиться. Была и другая причина такой невнимательности к окраинным территориям. С 1935 по 1940 годы в заповеднике происходила кадровая чехарда, и только со сменой всего руководящего состава организация стала оправдывать своё название. Директором заповедника был назначен Н. А. Осиевский, заместителем директора по научной работе Г.Д. Дулькейт и начальником охраны заповедника - В.А. Илличевский. Новое руководство на очередном собрании решило послать наблюдателей в этот отдалённый участок заповедника, а заодно и сменить дежурных на Кануе. Группу из пяти человек возглавил начальник охраны Илличевский. В составе опытные таёжники, не раз бывавшие в тех местах. Негласно лидером среди них был наш старый знакомый - Данила Макарович Молоков. Выход группы был намечен на начало августа. А в это время на Абакане Карп Осипович всё-таки решается поставить заездок: два года никого не было, да к тому же, за стройкой и расчисткой пашни на Еринате удочкой махать совсем времени не оставалось. Поэтому посоветовались с Акулиной и решили соорудить заездок, чтобы наловить сразу и на всю зиму, Об этом гидротехническом сооружении я рассказывал раньше, поэтому повторяться не буду, напомню только, что в возведении заездка используются плетёные из ивовых прутьев загородки - плетешки, размером, примерно, метр на два. Так вот, во время строительства заездка один из таких плетешков выпал из рук Карпа и подхваченный стремниной поплыл прочь от искусственной запруды и через минуту скрылся за речным поворотом. Уплыл и уплыл, что поделаешь, пришлось другой устанавливать. Казалось бы, мелочь, но этот плетешок, невзирая на размеры и повышенную цепляемость, не застрял ни в одном из многочисленных заломов, не заплыл ни в одну из множества глухих проток, а проплыл почти шесть десятков километров, и выбросило его на плёсе, как назло, напротив Кануйского кордона - как раз, когда туда прибыла патрульная группа во главе с начальником охраны Илличевским. Как вспоминал Тигрий Георгиевич Дулькейт, руководство не планировало поход группы дальше устья Каир-Су. Предполагалось осмотреть лыковскую заимку и уйти на Телецкое озеро через Горячий ключ. Находка рядом с кордоном части загородки от заездка, принесённого течением откуда-то сверху- и вывод таёжников, что плетешок сделан в этом году, внесли изменения в маршрут группы. Илличевский принял решение обследовать верховья реки, пока не обнаружат заездок и тех, кто его возвёл. На третий день патрульная группа вышла к устью Каир-Су. Проверив заброшенную заимку и переночевав там, утром следующего дня решили продолжить обследование поймы реки Большой Абакан. Лесники к этому времени поняли, что, если кто-то возвёл заездок так далеко от ближайшего жилья, значит, эти люди и живут где-то рядом. Сначала «грешили» а мужиков, но по мере удаления от устья Кануя пришло понимание: нет смысла так далеко ходить за рыбой, когда рядом она в избытке, и даже если кто-то из местных зайдёт побраконьерить, то уж точно заездок строить не будет - на уху и удочкой можно надёргать. Пройдя ещё километров пять вверх по реке, лесники увидели впереди искусственную запруду и увлечённо работающего на ней человека. Хотя мужик и стоял спиной к лесникам и расстояние до него было больше ста метров, Данила Макарович сразу признал: «Да это же Карп Лыков!» Для всей группы это было полной неожиданностью. Все были уверены, что Лыковы после убийства Евдокима переехали и живут где-то на Лебеде. Понаблюдав за рыболовом и убедившись, что он один, лесники вышли из укрытия и с карабинами в руках направились к заездку. Двигались бесшумно, все опытные охотники, знали, как скрадывать зверя, да и шум реки был в помощь наступавшим, но в какой-то момент Карп Осипович резко выпрямился, прислушался и обернулся в сторону лесников. Деревянный крюк, которым он подгребал камни для укрепления заездка, выпал из рук и поплыл прочь вслед за предательским плетешком. Видя, как пятеро вооружённых людей подходят к запруде, Карп начал молиться. Илличевский приказал: «Лыков, подойдите к нам». Карп по верхним жердям заездка сошёл на берег, опустился на колени и продолжил молитву, кладя земные поклоны. Данила Молоков подошёл к Карпу и, положив руку на плечо, произнёс:
«Вставай, Карп, худого не сделаем». Услышав своё имя, Карп Осипович поднялся и узнал Молокова: «Данила! - и через секунду: - Убивать будете?»