Старообрядчество ясно доказало свою правоту,
Так вот какова эта церковь, вот каково это кичливое «православие». Оно произвело раскол в церкви безумной погрешительной реформой при Никоне; оно раздуло и поддержало его своими бестактными анти-христианскими мерами, в виде кровавой инквизиции и других репрессивных мер; оно заблудилось с истинно-церковного пути, запуталось в дебрях и тенетах латинства и протестанства; оно потеряло истинные, евангельские и канонические начала и основы, увлеклось и пропиталось чуждыми, не христианскими. «Православие» государственной церкви есть оскорбление истинному Православию, есть поддержка и знамя раздора; у неё нет той духовной объединяющей силы, которая поддержала бы ее от разложения; язвы её глубоки и трудно излечимы; уже теперь сильно дает себя чувствовать начавшееся в ней внутреннее разложение, которое окончательно ее погубит, если она не возвратится на ту прямую дорогу, с которой заблудилась в конце XVII столетия, плутая до сих пор в дебрях и болотах… Совершенно поэтому напрасно мнимо—просвещенные защитники господствующего «православия» винят старообрядцев, с высоты своего мнимого величия, в грехе раскола; то ли раскол, что стоить на месте, а если и идет, то путем совокупных исследований и соглашений, или то, что поколебав вековые решения своей церкви, поправь святую церковно-национальную старину, засыпав ее страшными порицаниями и ругательствами, сфабриковав для урона её авторитета подлоги,—в роде «соборного деяния на Мартина армянина» и «Феогностова требника», от которых пришлось потом со стыдом и позором отказаться,— изрыгнув на нее чудовищные клятвы и анафемы, попрало свободу совести и убеждений, оскорбило народ в священнейших его
чувствах, попрало его религиозно-нравственные идеалы, попрало все его чаяния, мечты, традиции, заветы и предания одним словом все, чем жил и дышал русский народ, попрало его привязанность и благоговение ко всему церковному и святоотеческому, осудило, очернило, опозорило все его прошлое, всю его историю?!
Старообрядчество не есть ни ересь, ни раскол; прежде всего оно безусловно верно св. преданиям, церковной и национальной древности и святоотеческому благочестию; а затем оно есть законный и справедливый протест народа, самого тела церкви, хранителя отеческого наследия и благочестия, против злостного пристрастия архипастырей к обряду и обычаю чужеземному в обиду отечественной древности, против покушений, питаемых нечистыми страстями и побуждениями, эгоизмом и интригами, подчинить нашу великую церковь чуждому для неё авторитету и влиянию, дат в ней место чуждым веяниям, построить ее на чуждых латинских началах; протест против деспотизма и самоуправства архипастырей, против притязаний их на непогрешимость и неограниченность, притязаний на безусловное, бесконтрольное послушание им паствы, притязаний неограниченно повелевать и распоряжаться совестями и убеждениями, против их анти христианских мер и инквизиции, против религиозной нетерпимости и насилия, против стремлений и покушений архипастырей ввести в практику и учение православной русской церкви дисциплину, начала и дух папизма, а отчасти и протестантизма. Мы признаем единым главой церкви не человека, а самого Христа Спасителя. Епископов признаем правителями церкви, но не непогрешимыми, а свободными делать добро и зло, учить право и заблуждаться; послушание им мы поэтому ограничиваем тем условием, если они учат право, для чего у нас есть надежный критерий, мерка—священное и свято отеческое писание и предание. Если же епископы заблудятся, то по евангельскому и отеческому учению, мы не должны слушать их, а бежать от них, презирать их. Они управляют церковью не самочинно, а по святым правилам, принятым церковью в обязательное руководство, и притом применяя правила не по своему разуму, а по соборному рассуждению, для чего они каждый год, согласно правилам, по крайней мере один раз, обязаны собираться на соборы. Епископы и священники избираются и увольняются у нас не по произволу одного человека, даже светского, но опять таки соборно, и конечно избираются не такие, которые по вкусу кому либо, а из кандидатов, представляемых самим обществом, для которого поставляется пастырь, мужи благовейные и знаемые паствой по своей ревности о вере и благочестивой жизни.
Отвергнув погрешительную никоновскую реформу и отделившись от заблудившихся пастырей, старообрядчество ясно доказало свою правоту и всей своей историей. Не смотря на более чем двухвековое тяжкое испытание, оно шло прямою дорогой, не сбилось с неё, не путалось, не колесило вкривь и вкось, как
господствующая церковь. Не смотря на страшные гонения, на все драконовские меры против старообрядчества, которые измышляла инквизиция, и от которых способна содрогнуться вся преисподняя, старообрядчество неимоверно возросло, осталось твердым и несокрушимым, чем и доказало ясно, что в нем таится живая духовная сила и несокрушимая мощь, при помощи которых старообрядчество не ослабнет в борьбе за правду, не истощится, не исчезнет.
Казенная, господствующая в России церковь, уже в самой сущности своей заключая ложь, хотя на первый поверхностный взгляд и не выделяющуюся резко, особенно ясно доказала свою неправоту историей, представляющей из себя пустое, бессмысленное, беспорядочное волнение и путание. В самом деле, уже с самого того момента, как она, своими заблуждениями, отделилась от вселенского православного учения, она начала колесить вкривь и вкось, и таким образом постепенно запуталась в подлогах и противоречиях, сбилась с евангельского и церковно-канонического пути, заблудилась в латино-протестантских дебрях.
В самом деле, собор 1667 года, утвердив никоновские книги, как правоисправленнные, приказал «всем православным христианам и принимать их без всякого сомнения», угрожая в противном случай чудовищными клятвами. А о служебнике он сделал даже такое определение:
Деян. его, л. 5 об. и 7.Книга служебник, яко же прежде исправися и печатася и ныне при нас прилежно
свидетельствовася от всего освященнаго собора и печатася в лето 7176, такожде и впредь да печатают, и никтоже да дерзнет отныне во священнодействие прибавити что, или отъяти, или изменити. Аще и ангел по нас будет глаголати что ино, да не имате веры емуи;
таким образом собор 1667 года не только людям, но даже ангелам запретил что либо прибавлять
или убавлять, вообще изменять служебник. Однако не смотря на это, пастыри русской церкви не послушали определения собора и сделали в служебнике существенные изменения и исправления;—служебник, употребляющейся теперь в господствующей церкви, много отличается от никоновского, печатанного в 1658
году:, были во многом исправлены и другие никоновские книги, как ошибочные («Разбор показаний» Е. Антонова, стр. 235.). Таким образом, русская церковь, признав никоновские книги неисправными и исправив их, этим самым стала в противоречие, преслушала властное определение собора 1667 года, приказавшего «впредь печатать их без изменения», не верить даже и ангелам, если бы они указали в них погрешности. Кому же теперь верить—собору ли, запретившему даже и ангелам исправлять после него книги, или последующим пастырям, исправившим книги вопреки соборному определенно? Соборне изданная книга «Увет» патр. Иоакима говорит:
Л. 254. К причинам разделения православной церквиЕжели кто самомнением на зло и на разврат людем кое аще бы и едино слово положил в книгах, таковый не точию соборной клятве подпадает, но и от царского величества казнится без всякого милосердия.
—Вот достойный и справедливый приговор над Никоном, изреченный его же последователями, и над защитниками испорченных им книг на «разврат людем». Таким образом и Никон, и соборы по его делу, и вся
последующая господствующая церковь перепутались в противоречиях до взаимных клятв.
Далее, Никон в 1656 году сделал распоряжение с клятвой, чтобы на Богоявление освящали воду только один раз, в навечерие; но собор 1667 года и в этом не согласился с Никоном и определить:
Деян. соб. л. 15 об.Повеление и клятву, еже неразсудно положи Никон бывший патриарх о действе священныя воды на Святых Богоявлении, еже действовати единощи, точию в навечерии, разрешаем и разрушаем, и в ничтоже вменяем: повелеваем же и благословляем творити по древнему обычаю святыя восточныя церкви и по преданию святых и богоносных отец, в навечерии действовати освящение святых вод.
Далее, Никон в 1656 году приказал священникам не причащать и не исповедовать воров и разбойников, осужденных на смерть, с угрозой за неисполнение его воли страшным судом Божиим; но собор 1667 года признал это его приказаниe прямо еретическим, а его самого еретиком:
Деян. соб. л. 38 и об.Мы (собор) глаголем, яко cия вся суть еретическая и пребеззаконная и вне церкви Христовой. Елико убо во исповеди являет Никон и последующии ему наватиане и евстафиане, иже не примаху кающихся отнюдь, мудрствующе и глаголюще противно богопроповедником апостолом и богоносным отцем… В сей статье обретаем зело виновна Никона и последующих ему в покаянии и в причащении пречистых таин.
Таким образом собор 1667 года признал Никона прямо еретиком, а между тем сунод в «чине, како приимати старообрядцев», изданном в 1720 году, говорит следующее:
Л. 6 об. изд. 1742 гПроклинаю всех тех, которые святейшего патриарха Никона называют еретиком и не православным, да будет проклят и анафема.
Ясно, что между другими и собор 1667 года проклят, так как и он признал Никона еретиком.
Далее, чувствуя свою несостоятельность и беспочвенность своих новшеств, пастыри-новаторы соборне заявили, что старые обряды произошли от некоторого раскольника и скрытого еретика арменския ереси (Деян. соб. 1667 г., л. 15—16.). В этом же уверяли и последователи этого собора—патр. Иоаким (Увет, л. 64 об. изд. 1882 г.), Игнатий митр. Сибирский (Послание его, стр. 90, 96, 107, 114.), Димитрий Ростовский (Розыск, ч. 2, л. 188 об.; ч. 3, л. 14-15, изд. 1755 г) и другие. Но ревнители древних преданий настойчиво требовали доказать из древних книг, кто это такой армянин, выдумавший старые обряды, где и когда он был и чему учил, и какой собор осудил его и мнимо еретические старые обряды (Пращица, вопросы старообр.)
И вот пастыри, лишенные духа Божия, ставшие на путь против евангельский, задумали доказать все это, и действительно доказали,—сфабриковали подлоги, по курьезно-наивному выражение митр, московского Филарета, послужили «правде (?) неправдой»; эти подлоги «соборное деяние на еретика Мартина
армянина», никогда не существовавшего, и «Феогностов требник», никогда не писанный св. Феогностом. Приурочив к этим документам источник старых обрядов, запрещенных клятвой на соборах 1666—7 годов, они утверждали, что старые обряды измыслил еретик Мартин армянин, за что был осужден якобы собором 1157 года, что это подтверждает и требник Феогностов, утверждающий, что эти обряды еретические (П. Мельников, «Письма о раскол», стр. 63 примч., С-.П.Б. 1862 г.; «Русь» 1884 г., № 19, стр. 36; Филиппов, Соврем, церк. вопросы, стр. 401; «Истор. рус. раск.» митр. Макария, изд. 1855 г., стр. 3; Пращица, в конце, л.
3—5; 0 происхожу и развитии русск. раскола. Н. С. Суворова, стр. 64, изд. Ярославль, 1886 г.; П. Мельников, Записка о русск. раск. Александру II.).
Эти подлоги существовали Фактически и санкционированно слишком сто лет и не смотря на то, что вскоре же по появлении были критически разобраны сначала диаконом Александром, потом Андреем Денисовым, которые по всем правилам науки, не хуже любого археолога и Филолога, указав исторические анахронизмы, Филологические и палеографически несообразности, неопровержимо обнаружили грубые, очевидные подлоги»,—защищались с диким остервенением и фанатизмом, приказано даже было читать это «деяние» во время богослужения вместо пролога; все это продолжалось до тех пор, пока эти позорные документы самими же их последователями не были признаны подложными (Там же. Христианск. чтен. 1895 г. февр., стр. 40—41. „Братск. Слово 1873 г.; отд. 3, стр. 142. Карамзин Истор. Государ. Росс. т. 4, гл. 9, примеч.
321, изд. 1842 г. Емерлина. проф. Шевырева, ч. 3, 15 лекц., примич. 14. Канд, прав. Калайдович Лекц. из курса истор. русск. литературы, чит. студент, моек, университ. в 1860—1861 гг. „Богословский Вестник” 1893 г. февр. стр. 244.).
Далее, все старые обряды запрещены были страшными клятвами, и все эти клятвенные обрядо запреты запечатлены характером безусловной безвозвратности вечной неотменяемости—»в вечное утверждение и присное воспоминание», как они сами о себе свидетельствуют. Но вот, в 1800 году господствующая
церковь пошла на компромисс со старообрядцами—учредила так называемое «единоверие»,—институт бессмысленный, странный: по сознанию самих новообрядцев, единоверие—это только ступень
к православию, ни раскол, ни православие, но что-то среднее, переходное,(Книж. о предлож. учрежд. братства в Москве, стр. 8.) старообрядцы, состоящие еще в заблуждении («Гражданинъ» 1875, № 15.).
Один из иерархов господствующей церкви выразился:
Сборн. проток, общ. любит, духовн. просвещ. за 1873—74 гг., стр. 115.Что такое наши единоверцы? Не отступая нисколько от правды, можно прямо сказать, что это полураскольники.
Митр. Платон, в своем заключении на пункты контракта, написанного при учреждении единоверия, говорит между прочим:
Таковые (присоединяющиеся по этому контракту) со временем Богом просветятся и ни в чем неразньствущее придут с церковью в согласие.
Елпидифор, епископ Вятский говорит о единоверческой церкви:
«Правосл. Обозр.» 1888 г., январь, стр. 127.Я эту церковь считаю каким-то непонятным учреждением, мало соответствующим на деле своей цели, унизительным для православной церкви и опасным, чтобы не породило разделение церквей и церковной иepapxии.
Сынам этого бессмысленного учреждения и благословил Синод, вопреки безусловному, вечному осуждению, отлучению и запретам, подкрепленным страшными клятвами 1656—1667 годов, употреблять эти опозоренные, обруганные и, по их мнению, осужденные еретические старые обряды. Ведь это страшное, непримиримое противоречие, бессмыслица!—Как двуперстие, служившее 150 лет символом еретичества, заключавшее в себя страшные ереси—арианство, македонеанство, несторианство, армянство, (Скрижаль, слово отвещательное. Розыск изд. 1855 г., стр. 410, 501. обличение, л. 4,26. Пращица, отв. 24 и 18. Ответы, л. 68,119. Ответы Никифора астрах, изд. 1854 г. стр. 336.) похуленное злобожным разделением, apиeвой пропастью, армянским кукишем, адовыми вратами, волшебным знамением, демоноседением и чортовым преданием (Ответ. Никифора астрах, стр. 336.), могло сделаться добрым, православным?! Как сугубая аллилуия, бывшая символом «богомерзкой македониевой» ереси (Жезл лис. 67, Пращица л. 76, 7.7; Увет, лист 115, Обличение л. 91.) стала святой, православной?! Почему при семи просфорах на литургии 150 лет не могло быть сущее тело и кровь Христова, и священник за это извергался (Пращица, ответь 212.), а ныне при употреблении на литургии семи просфор может быть тело и кровь Христовы, и священник за это уже не извергается?! Почему крест осьмиконечный, считавшийся 150 лет брынским, раскольническим (Розыск, л. 465.), стал теперь православным, Христовым?!
Далее, — и тогда, когда уже самими новообрядцами признан был грубый подлог соборного деяния на Мартина армянина, господствующая церковь не отрезвилась,—она не перестала утверждать противное и не пред людьми только, но пред самим Всевидящим, и не просто как-нибудь, но публично, в богослужении, в 4 кондаке службы своему излюбленному святому Димитрию Ростовскому. В этом кондак новообрядцы стараются неотвязчивым, назойливым выкрикиванием лжи перед Самим Богом уверить темный народ, что это не ложь, а сущая правда, чтобы крепче держать в своих тенетах этот темный народ, эту невежественную и суеверную толпу, как смирную, покорную дойную корову, как бессмысленное стадо баранов, стараются, как бы навязать Богу свое мнение о Мартине армянине, растолковать Богу, вразумить, уверить Его, что был в Poccии еретик Мартин армянин, насеял в русской церкви погибельных ересей, а Димитрий Ростовский очистил ее от них. Какое нечестие! Даже пред Богом, в молитве к Нему, дерзают нахально проповедовать ложь, небывальщину.
Да, насквозь пропитана господствующая церковь ложью, язвы, разъедающие ее, едва-ли излечимы, глубокое зло коренится в ней, и не в ней, собственно, но в незаконность, антиканоническом учреждении, по имени «Синод», похитившем её права и свободу.
Итак, в господствующей церкви что ныне проклинается, то завтра благословляется, что ныне ругается, хулятся, то завтра одобряется, что ныне ересь, завтра православно, что ныне свято, завтра чуть-ли не дьявольское, что ныне факт, то завтра подлог, и наоборот. В этой страшной путанице и бессмыслице, в этой непоследовательности, в этих подлогах, в массе противоречий, нарождающихся чуть ли не каждый день, можно прямо закружить голову, с ума сойти.
Следовательно, не старообрядцы колесили вкривь и вкось, якобы оставив прямую дорогу, но, по сознанию самих же новообрядцев, даже их руководителей-архипастырей, сама государственная церковь заблудилась, оставила прямую дорогу, сбилась с истинного пути, утратила воззрения церковно-канонические, утратила чистоту христианского учения и нравов.
Большинство нашего образованного общества,—говорит казенный архиепископ Харьковский Амвросий,—
составляют мыслители разных направлений, заимствованных из западной Европы…, которые… с самомнением и дерзостью все относящееся к вере и церкви отрицают и перетолковывают, не упуская случая своим поведением показать пренебрежение к её уставам и преданиям… Куда же такие образованные люди способны направить наше молодое поколение и наш простой народ?… Уж конечно не к утверждению его к вере и послушанию церкви Христовой, а следовательно и не к нравственному преуспеянию… Трудное и печальное положение.
Не поможет ли нам в этом случае прием, употребляемый путниками, заблудившимися в дремучем лесу? Чтобы не забраться в непроходимую чащу, они стараются воротиться назад и отыскать то место, откуда они уклонились с прямого пути. Поищем и мы того пункта, где сбились с дороги, или постараемся отыскать причины, сбившие нас с прямого пути, по которому тысячу лет шел наш великий православный народ.
Глубоко лежат эти причины… Их надобно искат:
Они не вообразили это, а действительно последователи Никона в полном порабощении у духовенства, как и на западе, и даже хуже, так как русское казенное духовенство несет еще полицейско-сыскные обязанности и исполняет чисто-политические функции, будучи далеко не последним винтиком правительственно-бюрократического механизма.
Ревнуя освободить нас от азиатского невежества, они позаботилось освободить нас и от влияния нашей церкви. Наше духовенство, в то время малообразованное, наше богослужение, обряды, обычаи,— все стало предметом их порицания, а часто и глумления. Современники Петра, вызванные им к образованию, и ближайшие к его времени поколения бросились, как дети., на первые красивые плоды просвещения, и переменяя внешний строй общественной жизни, сложившийся под влиянием церкви, и свои обычаи на европейские, они начали чуждаться и своей православной (?) церкви… Вот где первый пункт, с которого мы пошли кривым путем.
Нет это, второй пункт, а первый пункт—Никоновская реформа, о которой не любят в подобных случаях упоминать наемные представители официальной церкви, стараясь свалить все зло на русское правительство, тогда как первый гибельный шаг (Никоновская реформа) сделан русской церковью по собственному почину, без всякого понуждения правительства.
Наше образование истинно освободилось от церкви, т. е. из года в год уклонялось от начал христианских… У нас образованные люди просто отвернулись от церкви и повели наше просвещение на свободных, самостоятельных началах. Это направление, разумеется, обнаружилось не вдруг. Слишком крепко в течении восьми веков внедрены были в души русских людей начала христианства, чтобы вдруг значительной частью народа они могли быть отвергнуты… Отчуждение от церкви они обнаружили на первых порах с внешности, с пренебрежения церковных времен, богослужений, постов, благочестивых обычаев, т. е. именно с того, с чего начинается подрыв всякого рационального принципа, всегда получающего у людей какое-либо внешнее облачение, которым он и держится на виду и укрепляется в народном сознании и памяти. Путем подражания людям образованным, широко распространились и свободные воззрения на уставы церкви, и новые
европейские обычаи. С практическим отрицанием церковной обрядности шло рядом искажение и отрицание и самых принципов, или догматической и канонической стороны церкви…
Отвернувшись от церкви и не образовав, по подобию протестантов, какого либо иного исповедания веры, наши поборники европейского просвещения очутились вместо начал христианства на началах разума, т. е. стали на почву знания естественного, вне откровенного, языческого… Крепкие православные люди скоро почувствовали, что с протестантскими воззрениями проникает к нам философская свобода мысли… Заполонив христианское учение большим количеством светских наук, мы по внутреннему их качеству или философскому направлению обратили их решительно против христианства. Как мы до этого дошли? Тем же путем, каким пошли сначала, т. е. рабским следованием за протестантами… Из истории европейского образования мы знаем, куда повели христианский мир принятые протестантами свободные начала толкования священного писания и пренебрежение к преданиям церкви. За критикой спорных мест священного писания, составлявших предмет полемики между католиками и протестантами, у последних появилась критика всего текста священного писания, потом критика самых
книг священного писания, затем критика догматов божественного откровения, потом критика самой религии христианской, и, в заключение всего, опыты философов в изъяснении происхождения последней из религий и философских учений до христианской, т е. языческой древности. На месте христианства в науке
водворилась философия. Все эти переходы, или ступени ниспадения науки из области веры в область философии отразились и у нас… Вспомним, между прочим, как увлекались наши образованные люди Штраусом, Фейербахом и даже Ренаном, и сколько сыпалось на церковь порицаний и обвинений в буквализме, неподвижности, мертвенности и враждебности к просвещению…
В этом именно недобросовестные новообрядцы обвиняют теперь старообрядство.
Дух неверия заразил наши учебные заведения от высших до низших… Мы уклонились из области веры в область разума и философии… Мы забыли, что нам надо быть народом не только христианским, но и православным. Превращение народа христианского в языческий не оправдает перед историей человечества никакое человеческое мудрование; а утрата воззрений православных есть утрата воззрений истинно христианских. Предки наши до—петровского времени спасли нас от покушений римского папы и порабощения нас католичеству, но после Петра мы не умели охранить себя от протестантства, которое в мире христианский растворило двери необузданной свободе разума, а с нею вместе и языческим воззрениям и нравам. Теперь наша очередь отодрать от всех наших христианских понятий прилипших к ним заблуждения протестантства (0 причин, отчужден, от церкви нашего образован, общ., изд. 1891 г. стр. 3—10, 15, 30.).
Как же, таким образом, могут старообрядцы подать господствующей церкви руку, примириться с ней, что обыкновенно не понимающие дела люди советуют нам, когда она запуталась в заблуждениях католичества и протестантизма?! Пусть она сначала, по предложению своего же представителя Амвросия харьковского, очистится, отдерет, стряхнет эти прилипшие к ней и заразившие ее неизлечимыми язвами заблуждения. Да и что иное можно посоветовать ренегату, как не возвратиться к тому, чем он пренебрег, от чего отступил? Нет, —господствующая церковь не хочет этого, она не желает никоим образом мириться со старообрядством, даже и путем взаимных уступок, она чернит его всеми силами и мерами, во имя того
принципа, что «цель оправдывает средства», она усиливается сломить, смять, уничтожить его. Но мы твердо верим. что не только Бог не попустит когда либо осуществиться её не христианским стремлениям, что ясно показала и история прошлого, но что придет такое время, когда господствующей церкви необходимо придется по старообрядческому вопросу сделать себе самовнушение.
И действительно, „видеть в расколе плод народного невежества,—говорит один из её-же сынов,—можно только закрывая глаза на пребывающие доселе аномалии нашей духовной жизни. Но как ни жмурься, как ни замалчивай, а религиозное отделение нескольких миллионов чисто-русских людей, отделение самостоятельное, никакими внешними чужеземными влияниями не вызванное, и образование вследствие этого двух веков (?), противостоящих друг другу,—есть явление, в котором народная совесть и разум должны, наконец, так или иначе разобраться. Крутые меры, как показал опыт, не приводят здесь
ни к чему. Распадение слишком глубоко затронуло самое духовное существо русского народа, и единственно может быть восстановлено только на духовной почве. Тут представляется лишь два пути, путь высшего авторитета и путь свободного обсуждения (Почему старообр. не возсоедин. с руск. церк., стр. 25.).
Но почему же, подумает кто-нибудь, господствующая церковь, так сильно пропитавшаяся латинством, началами папизма, в никоновскую эпоху, при Петре I так широко отворила свои двери еще злейшему врагу православия—протестантизму?
Не смотря на незаконность действий и притязаний на «непогрешимость» разных инициаторов и продолжателей никоновской реформы и противоречие их как вселенскому учению, так особенно национально-русским церковным традициям, им однако, благодаря случайному сцеплению исторических обстоятельств, благоприятных давнишним проискам и интригам греков, удалось достигнуть своих целей. В короткое время они успели подчинить своему влиянию и неограниченному самовластию не только
церковь, но и все русское государство, оседлали его, как лихие седоки; явилась обаятельная, могучая сила, в роде папской теократии: народ, подчинявшийся царю, должен был теперь подчиняться безусловно духовному водительству, которое сделалось фактическим властелином страны; и как цари усмиряют мятежников и своих политических противников, так и пастыри—реформаторы создали для увещания непокорников кучу инквизиторов—священников, служивших послушным орудием в руках их интриг и политики; они наложили иго на духовную жизнь русского народа, хотели у каждого взять его собственную душу; для этого они отняли у народа даже его родной обряд, его обычаи и предавая, заставив, по кулачному праву, употреблять чуждый обряд; они лишили его свободы в области внутренней жизни духа, самовластно опутав своими сетями личную совесть. Все эти меры служат неизбежным логическим выводом, следствием Факта отпадения реформы от истины православия; низринув и опозорив последнее, и поставив свое
собственное «православие», не только не имеющее правоты и совершенства, но прямо погрешительное, они естественно должны были прибегнуть к искусственным мерам и средствам для поддержания своего авторитета, или, лучше сказать, своей тирании, вынуждены были подавлять свободное развитие народной
жизни, подобно тому, как в политической жизни деспот, не чувствуя за собой законных прав на неограниченную власть, усиливается поддержать ее сомнительного характера мерой подавления свободной жизни народа. Но ведь духа человеческого подавить невозможно, и чем сильнее будет давлены на него,
тем сильнее и разрушительнее будет с его стороны протест; а так как это давление не ослабевало, а усиливалось, то накипевшее озлобление порабощенного государства против клерикализма вырвалось, наконец, подобно расплавленной лаве, потрясая все основания господствующей церкви.—Гениальный ум
Петра I, отличавшийся особенной силой и крепостью чувства индивидуальной независимости и деспотизма,— пред которым всегда носился облик грозного самодура Никона, державшая в ежовых рукавицах его отца, и облик Адриана, противившегося его реформам, произвел в церкви во имя свободы государства, попранной её представителями, второй великий религиозный переворот, который именно и дал в русской господствующей церкви широкую свободу протестантизму; а чтобы церковь не ставила ему препятствием и не была помехой в его деятельности, он ее подчинил себе, учредив неведомый дотоле институт «синод», и объявив себя главою церкви. Будучи голым протестом и отрицанием, протестантизм отвергает предание,—-у него нет того коллективного смысла, который, вырабатываясь веками исторической жизни, служит нормой её дальнейшего развития. Поэтому весьма естественно, что беспринципная свобода духа, ворвавшаяся при Петре в русскую церковь вместе с протестантизмом, перешла в распущенность, благодаря чему богословская мысль в русской церкви стала на скользкий путь рационализма, потеряла центр тяжести и равновесие. Но протестантизм не вытеснил, однако, окончательно и начал папизма—слишком они всосались в плоть и кровь русской церкви; и до сих пор действуют эти два начала в русской церкви дружно, рука об руку.
Таким образом, если господствующая церковь своими латинскими началами погрешает в том, что угнетает совесть и сковывает духовную жизнь, то протестантскими началами она погрешает в том, что, дав в своем богословии беспринципную свободу духу, она в такт протестантам, отрицает, между прочим, существенность и важность церковных преданий. Проповедуемая богословами господствующей церкви—непогрешимость епископов, с одной стороны и несущественность, неважность и отменяемость церковных преданий и обычаев, с другой—вот берега латино-протестантского омута, в котором вертится богословская мысль господствующей церкви. Результаты, в конце концов, оказываются одинаковыми., и как то, так и другое начало приводить к разложению духовных основ религиозно-нравственной жизни, представляя собою очень ненадежную гарантию для равновесия православной веры. Рационализм с одинаковой необходимостью и силою, хотя при разных условиях, выростает в русской церкви, как на почве и началах протестантизма, так и на началах латинства, ютящихся в ней,—рационализм, подрывающий самый корень, самую сущность
и основы не только православия, но и всего христианства. Ведь не даром страшно развились и развиваются на Руси рационалистические и мистические секты, в роде штунды, куда бежит честный и чуткий народ, желающий верить сознательно, не видя света и правды в казенной церкви, видя лишь попа—чиновника,
официального жреца, чуждого пастве, эксплуатирующего и обирающего ее от колыбели до могилы. А продажные миссионеры государственной церкви, содержимые на последние трудовые гроши народа, насильно подгоняют народ в секты своей проповедью старообрядцам о ничтожности и отменяемости преданий, обрядов и обычаев церковных.
Своей церковной реформой Петр, таким образом, церковь русскую поставил в самое неестественное положение, учредив синод. Церковь должна быть всегда настолько самостоятельна и независима в своих делах, чтобы голос её мог иметь вес и значение; этой-то самостоятельности и не имеет церковь русская. Потеряв центр своей организации—патриаршество, она легко сделалась добычей государства, сделалась его рабой и послушным орудием; поэтому нравственный авторитет русской церкви в настоящее время так сильно и ослабел; притворная, лицемерная вера,—вера для политики, для того, чтобы морочить и держать в ежовых рукавицах, держать во тьме и порабощении народ,—в аристократии и правящих классах, открытое неверие в интеллигентных классах и равносильное ему суеверие, доходящее до грубого идолопоклонства, в низших—делают в ней христианство очень сомнительным. Но испаряясь внутренне, она, как форма, продолжает сохранять свое обаяние и даже проявляет еще более усиленную деятельность, чем
прежде. Но эта деятельность призрачная. Русская церковь действует теперь уже не как сила религиозная, а как сила внешняя, репрессивная, как одна из существенных частей мертвого и бездушного механизма, имя которому полицейско-бюрократический строй. Её религиозный фанатизм и нетерпимость выродились в гражданскую нетерпимость в возмездие за свое внутреннее ослабление и дряхлость, она усиливается
увеличиться количественно, для этого она ведет усиленную пропаганду среди старообрядцев, надеясь, быть может, что их здоровая религиозность вдохнет и в нее новую жизнь;—но употребляемый для этого способ не имеют ничего общего с гуманной религиозной миссией, так как дело ведется интригой и бессмысленными шумными диспутами, пускаются в ход всякие средства, не останавливаются и перед кощунством.
Таким образом латинские и протестантские начала в русской церкви приводят в конце концов к одному и тому же результату, хотя с противоположных сторон—именно к подрыву христианства.—Петровская рана русской церкви была поэтому еще глубже никоновской, и имела еще более пагубные по
следствия. Проф. А. П. Лопухин говорит об этом следующее:
Так вот какова эта церковь, вот каково это кичливое «православие». Оно произвело раскол в церкви безумной погрешительной реформой при Никоне; оно раздуло и поддержало его своими бестактными анти-христианскими мерами, в виде кровавой инквизиции и других репрессивных мер; оно заблудилось с истинно-церковного пути, запуталось в дебрях и тенетах латинства и протестанства; оно потеряло истинные, евангельские и канонические начала и основы, увлеклось и пропиталось чуждыми, не христианскими. «Православие» государственной церкви есть оскорбление истинному Православию, есть поддержка и знамя раздора; у неё нет той духовной объединяющей силы, которая поддержала бы ее от разложения; язвы её глубоки и трудно излечимы; уже теперь сильно дает себя чувствовать начавшееся в ней внутреннее разложение, которое окончательно ее погубит, если она не возвратится на ту прямую дорогу, с которой заблудилась в конце XVII столетия, плутая до сих пор в дебрях и болотах… Совершенно поэтому напрасно мнимо—просвещенные защитники господствующего «православия» винят старообрядцев, с высоты своего мнимого величия, в грехе раскола; то ли раскол, что стоить на месте, а если и идет, то путем совокупных исследований и соглашений, или то, что поколебав вековые решения своей церкви, поправь святую церковно-национальную старину, засыпав ее страшными порицаниями и ругательствами, сфабриковав для урона её авторитета подлоги,—в роде «соборного деяния на Мартина армянина» и «Феогностова требника», от которых пришлось потом со стыдом и позором отказаться,— изрыгнув на нее чудовищные клятвы и анафемы, попрало свободу совести и убеждений, оскорбило народ в священнейших его
чувствах, попрало его религиозно-нравственные идеалы, попрало все его чаяния, мечты, традиции, заветы и предания одним словом все, чем жил и дышал русский народ, попрало его привязанность и благоговение ко всему церковному и святоотеческому, осудило, очернило, опозорило все его прошлое, всю его историю?!
Старообрядчество не есть ни ересь, ни раскол; прежде всего оно безусловно верно св. преданиям, церковной и национальной древности и святоотеческому благочестию; а затем оно есть законный и справедливый протест народа, самого тела церкви, хранителя отеческого наследия и благочестия, против злостного пристрастия архипастырей к обряду и обычаю чужеземному в обиду отечественной древности, против покушений, питаемых нечистыми страстями и побуждениями, эгоизмом и интригами, подчинить нашу великую церковь чуждому для неё авторитету и влиянию, дат в ней место чуждым веяниям, построить ее на чуждых латинских началах; протест против деспотизма и самоуправства архипастырей, против притязаний их на непогрешимость и неограниченность, притязаний на безусловное, бесконтрольное послушание им паствы, притязаний неограниченно повелевать и распоряжаться совестями и убеждениями, против их анти христианских мер и инквизиции, против религиозной нетерпимости и насилия, против стремлений и покушений архипастырей ввести в практику и учение православной русской церкви дисциплину, начала и дух папизма, а отчасти и протестантизма. Мы признаем единым главой церкви не человека, а самого Христа Спасителя. Епископов признаем правителями церкви, но не непогрешимыми, а свободными делать добро и зло, учить право и заблуждаться; послушание им мы поэтому ограничиваем тем условием, если они учат право, для чего у нас есть надежный критерий, мерка—священное и свято отеческое писание и предание. Если же епископы заблудятся, то по евангельскому и отеческому учению, мы не должны слушать их, а бежать от них, презирать их. Они управляют церковью не самочинно, а по святым правилам, принятым церковью в обязательное руководство, и притом применяя правила не по своему разуму, а по соборному рассуждению, для чего они каждый год, согласно правилам, по крайней мере один раз, обязаны собираться на соборы. Епископы и священники избираются и увольняются у нас не по произволу одного человека, даже светского, но опять таки соборно, и конечно избираются не такие, которые по вкусу кому либо, а из кандидатов, представляемых самим обществом, для которого поставляется пастырь, мужи благовейные и знаемые паствой по своей ревности о вере и благочестивой жизни.
Отвергнув погрешительную никоновскую реформу и отделившись от заблудившихся пастырей, старообрядчество ясно доказало свою правоту и всей своей историей. Не смотря на более чем двухвековое тяжкое испытание, оно шло прямою дорогой, не сбилось с неё, не путалось, не колесило вкривь и вкось, как
господствующая церковь. Не смотря на страшные гонения, на все драконовские меры против старообрядчества, которые измышляла инквизиция, и от которых способна содрогнуться вся преисподняя, старообрядчество неимоверно возросло, осталось твердым и несокрушимым, чем и доказало ясно, что в нем таится живая духовная сила и несокрушимая мощь, при помощи которых старообрядчество не ослабнет в борьбе за правду, не истощится, не исчезнет.
Казенная, господствующая в России церковь, уже в самой сущности своей заключая ложь, хотя на первый поверхностный взгляд и не выделяющуюся резко, особенно ясно доказала свою неправоту историей, представляющей из себя пустое, бессмысленное, беспорядочное волнение и путание. В самом деле, уже с самого того момента, как она, своими заблуждениями, отделилась от вселенского православного учения, она начала колесить вкривь и вкось, и таким образом постепенно запуталась в подлогах и противоречиях, сбилась с евангельского и церковно-канонического пути, заблудилась в латино-протестантских дебрях.
В самом деле, собор 1667 года, утвердив никоновские книги, как правоисправленнные, приказал «всем православным христианам и принимать их без всякого сомнения», угрожая в противном случай чудовищными клятвами. А о служебнике он сделал даже такое определение:
Деян. его, л. 5 об. и 7.Книга служебник, яко же прежде исправися и печатася и ныне при нас прилежно
свидетельствовася от всего освященнаго собора и печатася в лето 7176, такожде и впредь да печатают, и никтоже да дерзнет отныне во священнодействие прибавити что, или отъяти, или изменити. Аще и ангел по нас будет глаголати что ино, да не имате веры емуи;
таким образом собор 1667 года не только людям, но даже ангелам запретил что либо прибавлять
или убавлять, вообще изменять служебник. Однако не смотря на это, пастыри русской церкви не послушали определения собора и сделали в служебнике существенные изменения и исправления;—служебник, употребляющейся теперь в господствующей церкви, много отличается от никоновского, печатанного в 1658
году:, были во многом исправлены и другие никоновские книги, как ошибочные («Разбор показаний» Е. Антонова, стр. 235.). Таким образом, русская церковь, признав никоновские книги неисправными и исправив их, этим самым стала в противоречие, преслушала властное определение собора 1667 года, приказавшего «впредь печатать их без изменения», не верить даже и ангелам, если бы они указали в них погрешности. Кому же теперь верить—собору ли, запретившему даже и ангелам исправлять после него книги, или последующим пастырям, исправившим книги вопреки соборному определенно? Соборне изданная книга «Увет» патр. Иоакима говорит:
Л. 254. К причинам разделения православной церквиЕжели кто самомнением на зло и на разврат людем кое аще бы и едино слово положил в книгах, таковый не точию соборной клятве подпадает, но и от царского величества казнится без всякого милосердия.
—Вот достойный и справедливый приговор над Никоном, изреченный его же последователями, и над защитниками испорченных им книг на «разврат людем». Таким образом и Никон, и соборы по его делу, и вся
последующая господствующая церковь перепутались в противоречиях до взаимных клятв.
Далее, Никон в 1656 году сделал распоряжение с клятвой, чтобы на Богоявление освящали воду только один раз, в навечерие; но собор 1667 года и в этом не согласился с Никоном и определить:
Деян. соб. л. 15 об.Повеление и клятву, еже неразсудно положи Никон бывший патриарх о действе священныя воды на Святых Богоявлении, еже действовати единощи, точию в навечерии, разрешаем и разрушаем, и в ничтоже вменяем: повелеваем же и благословляем творити по древнему обычаю святыя восточныя церкви и по преданию святых и богоносных отец, в навечерии действовати освящение святых вод.
Далее, Никон в 1656 году приказал священникам не причащать и не исповедовать воров и разбойников, осужденных на смерть, с угрозой за неисполнение его воли страшным судом Божиим; но собор 1667 года признал это его приказаниe прямо еретическим, а его самого еретиком:
Деян. соб. л. 38 и об.Мы (собор) глаголем, яко cия вся суть еретическая и пребеззаконная и вне церкви Христовой. Елико убо во исповеди являет Никон и последующии ему наватиане и евстафиане, иже не примаху кающихся отнюдь, мудрствующе и глаголюще противно богопроповедником апостолом и богоносным отцем… В сей статье обретаем зело виновна Никона и последующих ему в покаянии и в причащении пречистых таин.
Таким образом собор 1667 года признал Никона прямо еретиком, а между тем сунод в «чине, како приимати старообрядцев», изданном в 1720 году, говорит следующее:
Л. 6 об. изд. 1742 гПроклинаю всех тех, которые святейшего патриарха Никона называют еретиком и не православным, да будет проклят и анафема.
Ясно, что между другими и собор 1667 года проклят, так как и он признал Никона еретиком.
Далее, чувствуя свою несостоятельность и беспочвенность своих новшеств, пастыри-новаторы соборне заявили, что старые обряды произошли от некоторого раскольника и скрытого еретика арменския ереси (Деян. соб. 1667 г., л. 15—16.). В этом же уверяли и последователи этого собора—патр. Иоаким (Увет, л. 64 об. изд. 1882 г.), Игнатий митр. Сибирский (Послание его, стр. 90, 96, 107, 114.), Димитрий Ростовский (Розыск, ч. 2, л. 188 об.; ч. 3, л. 14-15, изд. 1755 г) и другие. Но ревнители древних преданий настойчиво требовали доказать из древних книг, кто это такой армянин, выдумавший старые обряды, где и когда он был и чему учил, и какой собор осудил его и мнимо еретические старые обряды (Пращица, вопросы старообр.)
И вот пастыри, лишенные духа Божия, ставшие на путь против евангельский, задумали доказать все это, и действительно доказали,—сфабриковали подлоги, по курьезно-наивному выражение митр, московского Филарета, послужили «правде (?) неправдой»; эти подлоги «соборное деяние на еретика Мартина
армянина», никогда не существовавшего, и «Феогностов требник», никогда не писанный св. Феогностом. Приурочив к этим документам источник старых обрядов, запрещенных клятвой на соборах 1666—7 годов, они утверждали, что старые обряды измыслил еретик Мартин армянин, за что был осужден якобы собором 1157 года, что это подтверждает и требник Феогностов, утверждающий, что эти обряды еретические (П. Мельников, «Письма о раскол», стр. 63 примч., С-.П.Б. 1862 г.; «Русь» 1884 г., № 19, стр. 36; Филиппов, Соврем, церк. вопросы, стр. 401; «Истор. рус. раск.» митр. Макария, изд. 1855 г., стр. 3; Пращица, в конце, л.
3—5; 0 происхожу и развитии русск. раскола. Н. С. Суворова, стр. 64, изд. Ярославль, 1886 г.; П. Мельников, Записка о русск. раск. Александру II.).
Эти подлоги существовали Фактически и санкционированно слишком сто лет и не смотря на то, что вскоре же по появлении были критически разобраны сначала диаконом Александром, потом Андреем Денисовым, которые по всем правилам науки, не хуже любого археолога и Филолога, указав исторические анахронизмы, Филологические и палеографически несообразности, неопровержимо обнаружили грубые, очевидные подлоги»,—защищались с диким остервенением и фанатизмом, приказано даже было читать это «деяние» во время богослужения вместо пролога; все это продолжалось до тех пор, пока эти позорные документы самими же их последователями не были признаны подложными (Там же. Христианск. чтен. 1895 г. февр., стр. 40—41. „Братск. Слово 1873 г.; отд. 3, стр. 142. Карамзин Истор. Государ. Росс. т. 4, гл. 9, примеч.
321, изд. 1842 г. Емерлина. проф. Шевырева, ч. 3, 15 лекц., примич. 14. Канд, прав. Калайдович Лекц. из курса истор. русск. литературы, чит. студент, моек, университ. в 1860—1861 гг. „Богословский Вестник” 1893 г. февр. стр. 244.).
Далее, все старые обряды запрещены были страшными клятвами, и все эти клятвенные обрядо запреты запечатлены характером безусловной безвозвратности вечной неотменяемости—»в вечное утверждение и присное воспоминание», как они сами о себе свидетельствуют. Но вот, в 1800 году господствующая
церковь пошла на компромисс со старообрядцами—учредила так называемое «единоверие»,—институт бессмысленный, странный: по сознанию самих новообрядцев, единоверие—это только ступень
к православию, ни раскол, ни православие, но что-то среднее, переходное,(Книж. о предлож. учрежд. братства в Москве, стр. 8.) старообрядцы, состоящие еще в заблуждении («Гражданинъ» 1875, № 15.).
Один из иерархов господствующей церкви выразился:
Сборн. проток, общ. любит, духовн. просвещ. за 1873—74 гг., стр. 115.Что такое наши единоверцы? Не отступая нисколько от правды, можно прямо сказать, что это полураскольники.
Митр. Платон, в своем заключении на пункты контракта, написанного при учреждении единоверия, говорит между прочим:
Таковые (присоединяющиеся по этому контракту) со временем Богом просветятся и ни в чем неразньствущее придут с церковью в согласие.
Елпидифор, епископ Вятский говорит о единоверческой церкви:
«Правосл. Обозр.» 1888 г., январь, стр. 127.Я эту церковь считаю каким-то непонятным учреждением, мало соответствующим на деле своей цели, унизительным для православной церкви и опасным, чтобы не породило разделение церквей и церковной иepapxии.
Сынам этого бессмысленного учреждения и благословил Синод, вопреки безусловному, вечному осуждению, отлучению и запретам, подкрепленным страшными клятвами 1656—1667 годов, употреблять эти опозоренные, обруганные и, по их мнению, осужденные еретические старые обряды. Ведь это страшное, непримиримое противоречие, бессмыслица!—Как двуперстие, служившее 150 лет символом еретичества, заключавшее в себя страшные ереси—арианство, македонеанство, несторианство, армянство, (Скрижаль, слово отвещательное. Розыск изд. 1855 г., стр. 410, 501. обличение, л. 4,26. Пращица, отв. 24 и 18. Ответы, л. 68,119. Ответы Никифора астрах, изд. 1854 г. стр. 336.) похуленное злобожным разделением, apиeвой пропастью, армянским кукишем, адовыми вратами, волшебным знамением, демоноседением и чортовым преданием (Ответ. Никифора астрах, стр. 336.), могло сделаться добрым, православным?! Как сугубая аллилуия, бывшая символом «богомерзкой македониевой» ереси (Жезл лис. 67, Пращица л. 76, 7.7; Увет, лист 115, Обличение л. 91.) стала святой, православной?! Почему при семи просфорах на литургии 150 лет не могло быть сущее тело и кровь Христова, и священник за это извергался (Пращица, ответь 212.), а ныне при употреблении на литургии семи просфор может быть тело и кровь Христовы, и священник за это уже не извергается?! Почему крест осьмиконечный, считавшийся 150 лет брынским, раскольническим (Розыск, л. 465.), стал теперь православным, Христовым?!
Далее, — и тогда, когда уже самими новообрядцами признан был грубый подлог соборного деяния на Мартина армянина, господствующая церковь не отрезвилась,—она не перестала утверждать противное и не пред людьми только, но пред самим Всевидящим, и не просто как-нибудь, но публично, в богослужении, в 4 кондаке службы своему излюбленному святому Димитрию Ростовскому. В этом кондак новообрядцы стараются неотвязчивым, назойливым выкрикиванием лжи перед Самим Богом уверить темный народ, что это не ложь, а сущая правда, чтобы крепче держать в своих тенетах этот темный народ, эту невежественную и суеверную толпу, как смирную, покорную дойную корову, как бессмысленное стадо баранов, стараются, как бы навязать Богу свое мнение о Мартине армянине, растолковать Богу, вразумить, уверить Его, что был в Poccии еретик Мартин армянин, насеял в русской церкви погибельных ересей, а Димитрий Ростовский очистил ее от них. Какое нечестие! Даже пред Богом, в молитве к Нему, дерзают нахально проповедовать ложь, небывальщину.
Да, насквозь пропитана господствующая церковь ложью, язвы, разъедающие ее, едва-ли излечимы, глубокое зло коренится в ней, и не в ней, собственно, но в незаконность, антиканоническом учреждении, по имени «Синод», похитившем её права и свободу.
Итак, в господствующей церкви что ныне проклинается, то завтра благословляется, что ныне ругается, хулятся, то завтра одобряется, что ныне ересь, завтра православно, что ныне свято, завтра чуть-ли не дьявольское, что ныне факт, то завтра подлог, и наоборот. В этой страшной путанице и бессмыслице, в этой непоследовательности, в этих подлогах, в массе противоречий, нарождающихся чуть ли не каждый день, можно прямо закружить голову, с ума сойти.
Следовательно, не старообрядцы колесили вкривь и вкось, якобы оставив прямую дорогу, но, по сознанию самих же новообрядцев, даже их руководителей-архипастырей, сама государственная церковь заблудилась, оставила прямую дорогу, сбилась с истинного пути, утратила воззрения церковно-канонические, утратила чистоту христианского учения и нравов.
Большинство нашего образованного общества,—говорит казенный архиепископ Харьковский Амвросий,—
составляют мыслители разных направлений, заимствованных из западной Европы…, которые… с самомнением и дерзостью все относящееся к вере и церкви отрицают и перетолковывают, не упуская случая своим поведением показать пренебрежение к её уставам и преданиям… Куда же такие образованные люди способны направить наше молодое поколение и наш простой народ?… Уж конечно не к утверждению его к вере и послушанию церкви Христовой, а следовательно и не к нравственному преуспеянию… Трудное и печальное положение.
Не поможет ли нам в этом случае прием, употребляемый путниками, заблудившимися в дремучем лесу? Чтобы не забраться в непроходимую чащу, они стараются воротиться назад и отыскать то место, откуда они уклонились с прямого пути. Поищем и мы того пункта, где сбились с дороги, или постараемся отыскать причины, сбившие нас с прямого пути, по которому тысячу лет шел наш великий православный народ.
Глубоко лежат эти причины… Их надобно искат:
- в истории наших реформ за два последние столетия
- в тех отношениях, в какие мы поставили знание, или науку, к вере
- в нравственной практической жизни нашего образованного общества.
Они не вообразили это, а действительно последователи Никона в полном порабощении у духовенства, как и на западе, и даже хуже, так как русское казенное духовенство несет еще полицейско-сыскные обязанности и исполняет чисто-политические функции, будучи далеко не последним винтиком правительственно-бюрократического механизма.
Ревнуя освободить нас от азиатского невежества, они позаботилось освободить нас и от влияния нашей церкви. Наше духовенство, в то время малообразованное, наше богослужение, обряды, обычаи,— все стало предметом их порицания, а часто и глумления. Современники Петра, вызванные им к образованию, и ближайшие к его времени поколения бросились, как дети., на первые красивые плоды просвещения, и переменяя внешний строй общественной жизни, сложившийся под влиянием церкви, и свои обычаи на европейские, они начали чуждаться и своей православной (?) церкви… Вот где первый пункт, с которого мы пошли кривым путем.
Нет это, второй пункт, а первый пункт—Никоновская реформа, о которой не любят в подобных случаях упоминать наемные представители официальной церкви, стараясь свалить все зло на русское правительство, тогда как первый гибельный шаг (Никоновская реформа) сделан русской церковью по собственному почину, без всякого понуждения правительства.
Наше образование истинно освободилось от церкви, т. е. из года в год уклонялось от начал христианских… У нас образованные люди просто отвернулись от церкви и повели наше просвещение на свободных, самостоятельных началах. Это направление, разумеется, обнаружилось не вдруг. Слишком крепко в течении восьми веков внедрены были в души русских людей начала христианства, чтобы вдруг значительной частью народа они могли быть отвергнуты… Отчуждение от церкви они обнаружили на первых порах с внешности, с пренебрежения церковных времен, богослужений, постов, благочестивых обычаев, т. е. именно с того, с чего начинается подрыв всякого рационального принципа, всегда получающего у людей какое-либо внешнее облачение, которым он и держится на виду и укрепляется в народном сознании и памяти. Путем подражания людям образованным, широко распространились и свободные воззрения на уставы церкви, и новые
европейские обычаи. С практическим отрицанием церковной обрядности шло рядом искажение и отрицание и самых принципов, или догматической и канонической стороны церкви…
Отвернувшись от церкви и не образовав, по подобию протестантов, какого либо иного исповедания веры, наши поборники европейского просвещения очутились вместо начал христианства на началах разума, т. е. стали на почву знания естественного, вне откровенного, языческого… Крепкие православные люди скоро почувствовали, что с протестантскими воззрениями проникает к нам философская свобода мысли… Заполонив христианское учение большим количеством светских наук, мы по внутреннему их качеству или философскому направлению обратили их решительно против христианства. Как мы до этого дошли? Тем же путем, каким пошли сначала, т. е. рабским следованием за протестантами… Из истории европейского образования мы знаем, куда повели христианский мир принятые протестантами свободные начала толкования священного писания и пренебрежение к преданиям церкви. За критикой спорных мест священного писания, составлявших предмет полемики между католиками и протестантами, у последних появилась критика всего текста священного писания, потом критика самых
книг священного писания, затем критика догматов божественного откровения, потом критика самой религии христианской, и, в заключение всего, опыты философов в изъяснении происхождения последней из религий и философских учений до христианской, т е. языческой древности. На месте христианства в науке
водворилась философия. Все эти переходы, или ступени ниспадения науки из области веры в область философии отразились и у нас… Вспомним, между прочим, как увлекались наши образованные люди Штраусом, Фейербахом и даже Ренаном, и сколько сыпалось на церковь порицаний и обвинений в буквализме, неподвижности, мертвенности и враждебности к просвещению…
В этом именно недобросовестные новообрядцы обвиняют теперь старообрядство.
Дух неверия заразил наши учебные заведения от высших до низших… Мы уклонились из области веры в область разума и философии… Мы забыли, что нам надо быть народом не только христианским, но и православным. Превращение народа христианского в языческий не оправдает перед историей человечества никакое человеческое мудрование; а утрата воззрений православных есть утрата воззрений истинно христианских. Предки наши до—петровского времени спасли нас от покушений римского папы и порабощения нас католичеству, но после Петра мы не умели охранить себя от протестантства, которое в мире христианский растворило двери необузданной свободе разума, а с нею вместе и языческим воззрениям и нравам. Теперь наша очередь отодрать от всех наших христианских понятий прилипших к ним заблуждения протестантства (0 причин, отчужден, от церкви нашего образован, общ., изд. 1891 г. стр. 3—10, 15, 30.).
Как же, таким образом, могут старообрядцы подать господствующей церкви руку, примириться с ней, что обыкновенно не понимающие дела люди советуют нам, когда она запуталась в заблуждениях католичества и протестантизма?! Пусть она сначала, по предложению своего же представителя Амвросия харьковского, очистится, отдерет, стряхнет эти прилипшие к ней и заразившие ее неизлечимыми язвами заблуждения. Да и что иное можно посоветовать ренегату, как не возвратиться к тому, чем он пренебрег, от чего отступил? Нет, —господствующая церковь не хочет этого, она не желает никоим образом мириться со старообрядством, даже и путем взаимных уступок, она чернит его всеми силами и мерами, во имя того
принципа, что «цель оправдывает средства», она усиливается сломить, смять, уничтожить его. Но мы твердо верим. что не только Бог не попустит когда либо осуществиться её не христианским стремлениям, что ясно показала и история прошлого, но что придет такое время, когда господствующей церкви необходимо придется по старообрядческому вопросу сделать себе самовнушение.
И действительно, „видеть в расколе плод народного невежества,—говорит один из её-же сынов,—можно только закрывая глаза на пребывающие доселе аномалии нашей духовной жизни. Но как ни жмурься, как ни замалчивай, а религиозное отделение нескольких миллионов чисто-русских людей, отделение самостоятельное, никакими внешними чужеземными влияниями не вызванное, и образование вследствие этого двух веков (?), противостоящих друг другу,—есть явление, в котором народная совесть и разум должны, наконец, так или иначе разобраться. Крутые меры, как показал опыт, не приводят здесь
ни к чему. Распадение слишком глубоко затронуло самое духовное существо русского народа, и единственно может быть восстановлено только на духовной почве. Тут представляется лишь два пути, путь высшего авторитета и путь свободного обсуждения (Почему старообр. не возсоедин. с руск. церк., стр. 25.).
Но почему же, подумает кто-нибудь, господствующая церковь, так сильно пропитавшаяся латинством, началами папизма, в никоновскую эпоху, при Петре I так широко отворила свои двери еще злейшему врагу православия—протестантизму?
Не смотря на незаконность действий и притязаний на «непогрешимость» разных инициаторов и продолжателей никоновской реформы и противоречие их как вселенскому учению, так особенно национально-русским церковным традициям, им однако, благодаря случайному сцеплению исторических обстоятельств, благоприятных давнишним проискам и интригам греков, удалось достигнуть своих целей. В короткое время они успели подчинить своему влиянию и неограниченному самовластию не только
церковь, но и все русское государство, оседлали его, как лихие седоки; явилась обаятельная, могучая сила, в роде папской теократии: народ, подчинявшийся царю, должен был теперь подчиняться безусловно духовному водительству, которое сделалось фактическим властелином страны; и как цари усмиряют мятежников и своих политических противников, так и пастыри—реформаторы создали для увещания непокорников кучу инквизиторов—священников, служивших послушным орудием в руках их интриг и политики; они наложили иго на духовную жизнь русского народа, хотели у каждого взять его собственную душу; для этого они отняли у народа даже его родной обряд, его обычаи и предавая, заставив, по кулачному праву, употреблять чуждый обряд; они лишили его свободы в области внутренней жизни духа, самовластно опутав своими сетями личную совесть. Все эти меры служат неизбежным логическим выводом, следствием Факта отпадения реформы от истины православия; низринув и опозорив последнее, и поставив свое
собственное «православие», не только не имеющее правоты и совершенства, но прямо погрешительное, они естественно должны были прибегнуть к искусственным мерам и средствам для поддержания своего авторитета, или, лучше сказать, своей тирании, вынуждены были подавлять свободное развитие народной
жизни, подобно тому, как в политической жизни деспот, не чувствуя за собой законных прав на неограниченную власть, усиливается поддержать ее сомнительного характера мерой подавления свободной жизни народа. Но ведь духа человеческого подавить невозможно, и чем сильнее будет давлены на него,
тем сильнее и разрушительнее будет с его стороны протест; а так как это давление не ослабевало, а усиливалось, то накипевшее озлобление порабощенного государства против клерикализма вырвалось, наконец, подобно расплавленной лаве, потрясая все основания господствующей церкви.—Гениальный ум
Петра I, отличавшийся особенной силой и крепостью чувства индивидуальной независимости и деспотизма,— пред которым всегда носился облик грозного самодура Никона, державшая в ежовых рукавицах его отца, и облик Адриана, противившегося его реформам, произвел в церкви во имя свободы государства, попранной её представителями, второй великий религиозный переворот, который именно и дал в русской господствующей церкви широкую свободу протестантизму; а чтобы церковь не ставила ему препятствием и не была помехой в его деятельности, он ее подчинил себе, учредив неведомый дотоле институт «синод», и объявив себя главою церкви. Будучи голым протестом и отрицанием, протестантизм отвергает предание,—-у него нет того коллективного смысла, который, вырабатываясь веками исторической жизни, служит нормой её дальнейшего развития. Поэтому весьма естественно, что беспринципная свобода духа, ворвавшаяся при Петре в русскую церковь вместе с протестантизмом, перешла в распущенность, благодаря чему богословская мысль в русской церкви стала на скользкий путь рационализма, потеряла центр тяжести и равновесие. Но протестантизм не вытеснил, однако, окончательно и начал папизма—слишком они всосались в плоть и кровь русской церкви; и до сих пор действуют эти два начала в русской церкви дружно, рука об руку.
Таким образом, если господствующая церковь своими латинскими началами погрешает в том, что угнетает совесть и сковывает духовную жизнь, то протестантскими началами она погрешает в том, что, дав в своем богословии беспринципную свободу духу, она в такт протестантам, отрицает, между прочим, существенность и важность церковных преданий. Проповедуемая богословами господствующей церкви—непогрешимость епископов, с одной стороны и несущественность, неважность и отменяемость церковных преданий и обычаев, с другой—вот берега латино-протестантского омута, в котором вертится богословская мысль господствующей церкви. Результаты, в конце концов, оказываются одинаковыми., и как то, так и другое начало приводить к разложению духовных основ религиозно-нравственной жизни, представляя собою очень ненадежную гарантию для равновесия православной веры. Рационализм с одинаковой необходимостью и силою, хотя при разных условиях, выростает в русской церкви, как на почве и началах протестантизма, так и на началах латинства, ютящихся в ней,—рационализм, подрывающий самый корень, самую сущность
и основы не только православия, но и всего христианства. Ведь не даром страшно развились и развиваются на Руси рационалистические и мистические секты, в роде штунды, куда бежит честный и чуткий народ, желающий верить сознательно, не видя света и правды в казенной церкви, видя лишь попа—чиновника,
официального жреца, чуждого пастве, эксплуатирующего и обирающего ее от колыбели до могилы. А продажные миссионеры государственной церкви, содержимые на последние трудовые гроши народа, насильно подгоняют народ в секты своей проповедью старообрядцам о ничтожности и отменяемости преданий, обрядов и обычаев церковных.
Своей церковной реформой Петр, таким образом, церковь русскую поставил в самое неестественное положение, учредив синод. Церковь должна быть всегда настолько самостоятельна и независима в своих делах, чтобы голос её мог иметь вес и значение; этой-то самостоятельности и не имеет церковь русская. Потеряв центр своей организации—патриаршество, она легко сделалась добычей государства, сделалась его рабой и послушным орудием; поэтому нравственный авторитет русской церкви в настоящее время так сильно и ослабел; притворная, лицемерная вера,—вера для политики, для того, чтобы морочить и держать в ежовых рукавицах, держать во тьме и порабощении народ,—в аристократии и правящих классах, открытое неверие в интеллигентных классах и равносильное ему суеверие, доходящее до грубого идолопоклонства, в низших—делают в ней христианство очень сомнительным. Но испаряясь внутренне, она, как форма, продолжает сохранять свое обаяние и даже проявляет еще более усиленную деятельность, чем
прежде. Но эта деятельность призрачная. Русская церковь действует теперь уже не как сила религиозная, а как сила внешняя, репрессивная, как одна из существенных частей мертвого и бездушного механизма, имя которому полицейско-бюрократический строй. Её религиозный фанатизм и нетерпимость выродились в гражданскую нетерпимость в возмездие за свое внутреннее ослабление и дряхлость, она усиливается
увеличиться количественно, для этого она ведет усиленную пропаганду среди старообрядцев, надеясь, быть может, что их здоровая религиозность вдохнет и в нее новую жизнь;—но употребляемый для этого способ не имеют ничего общего с гуманной религиозной миссией, так как дело ведется интригой и бессмысленными шумными диспутами, пускаются в ход всякие средства, не останавливаются и перед кощунством.
Таким образом латинские и протестантские начала в русской церкви приводят в конце концов к одному и тому же результату, хотя с противоположных сторон—именно к подрыву христианства.—Петровская рана русской церкви была поэтому еще глубже никоновской, и имела еще более пагубные по
следствия. Проф. А. П. Лопухин говорит об этом следующее:
Апология христианства, Лютардта, пер. Лопухина, прилож. стр. 671, 672, изд. С.-Пб, 1892 г.Коль скоро нам… приходится определить, в какое отношение мы должны стать к римскому католицизму и протестантизму, то наша мысль начинает колебаться, и история развития нашей богословской мысли показывает, что мы не выработали в этом отношении той самобытности и независимости, которая теоретически считается присуще православию. Известно, что в нашей богословской мысли постоянно проходят два течения, которые из русла православия заходят иногда даже в пределы инославного миросозерцания, и притом одно окрашивается протестантизмом, другое римским католицизмом. Явление это не новое. Оно заметно выразилось еще в то время, когда великий царь—преобразователь впервые сблизил нас в общественном и политическом отношении с западом. Два его великих сподвижника Феофан Прокопович и Стефан Яворский выступили представителями этих двух направлений, и с того времени эта раздвоенность постоянно давала о себе знать прежде всего в области богословской мысли, конечно, но она в тоже время сказывалась и не перестает сказываться и во всей нашей общественной жизни и мысли. Наша мысль, не выработав для себя точного критерия при определении сущности православного миросозерцания, постоянно поддавалась то тому, то другому влиянию, смотря по наличным историческим условиям данного времени, и то впадала, например, в тон римского церковного самовластия, то увлекалась чисто протестантским мистицизмом. Даже в настоящее время можно указать на следы этой раздвоенности богословской мысли и притом в выдающихся представителях нашей самобытной мысли. Известно, что один из наших философствующих мыслителей дышит воздухом рим. католицизма, который предносится его взгляду как конечный и неизбежный момент в развитии христианства, а другой—знаменитый писатель—витает в области туманного пиетизма, который также чужд сущности нашего вероисповедного начала. Эти лица служат, так сказать, типическими выразителями целых направлений, которые дают тон нашей общественной и умственной жизни, и смотря потому, какое из них преобладает в данное время, такой тон получает и вся наша жизнь. Явление это нельзя назвать нормальным. Им объясняется та неустойчивость, которою к сожалению отличается наша жизнь, в следствии чего в ней скоро, кажется, не будет совсем преданий, составляющих естественную скрепу цельного, здорового и исторически развивающегося народного организма. Все это несомненно зависит от того, что мы нетвердо стоим в своем православном миросозерцании и поддаемся чуждым влияниям, которые нарушают правильное развитие нашей жизни, хотя последнее имеет такой руководственный светоч, которого лишился западный мир.
Так вот какое страшное зло, какие неизлечимые язвы разъедают господствующую церковь. Как же могут искренно и твердо убежденные в своей правоте старообрядцы, очертя голову, бросаться в её объятия, только для того, чтобы от неё заразиться и самим? Нет, пусть она сначала вылечится от страшных язв, которыми заразилась благодаря реформам Никона и Петра, тогда, конечно, возможен будет разговор и о
примирении. В настоящее время, а отчасти и раньше, наиболее сознательные последователи казенной церкви и сами открыто сознаются в ненормальном положении и мертвенности своей церкви.
Петр имел в жизни одну единственную цель—благо России, говорит И. С. Аксаков, но он понимал его по своему. Это был самый смелый, самый отчаянный идеалист, какого только видал мир, идеалист с непреклонной, необузданно волей, да еще наделенный притом от судьбы реальной властью в объеме, соответствовавшем его исполинскому идеализму. Такого деспота не знавала вселенная ни прежде, ни после. Ради успеха своей «исторической миссии», ради осуществления своих идеалов, он должен был сломить всякое противодействие…, всякое проявление какой либо самобытности, своеобразности, все обратить в покорный, безответный материал, пригодный для лепки излюбленной им формы европейского государства. Но государство, как хорошо понимал Петр, образуется не одними законами и учреждениями, но и нравами: он не остановился и пред этою задачей и решился силою внешней принудительной власти пересоздать и нравы. Он проник, со своей полицией, во все изгибы общественного бытия, где только укрывалась самостоятельность духа, ничего не оставил в покое, все регламентировал, все взял в казну, все подчинил команде,—и нравы, и обычаи, и совесть, и прическу, и церковь, и одежду, и грамоту, и язык,—законодатель, портной, академик, цирюльник, церковный реформатор, кузнец, полководец, учитель комплиментов и танцев, заводчик Флота, ассамблей, покоритель шведов, завоеватель, градостроитель и устроитель шутовских маскарадов в кремлевском успенском соборе… Общество явилось взнузданным, затянутым в мундир, причесанным, выбритым, одетым по указу, расписанным по рангам, действующим лишь по команде,—руки по швам… (Но) насилование жизни не могло удаться даже такому лютому идеалисту, каков был идеальнейший из людей Петр: дисгармонией, разладом, скудостью жизненного творчества и самодеятельности страждет Россия и до сих пор… Петр породил ту казенщину, которая глушила, глушит и до сих пор все живое… Некоторые государственные люди были одержимы вожделением подвергнуть цензуре само евангелие и пустить его в народное обращение в очищенном казной виде… Взбудораженная, перековерканная, взбаламученная Петром Россия пришла после него, при его преемниках, в истинно хаотическое состояние («Русь», 1831 года № 26; Теория государства славянофилов, стр. 8, 9, изд. 1898 г.).
«Земство, школа, приход»- Н. Коссович, изд. 1899 г., стр. 20, 26, 27, 28.Мы,—говорит один исследователь,—благоговеем перед народами, создавшими великие блага цивилизации; мы видим их гордость и преклоняемся пред той силой, с которой они оберегают все особенности свои, все начала своего уклада, и тут же сами устыдились и отказались от всего своего, покрыли великим срамом неуважение все, созданное своей историей и, как дикари, бросили свое золото, серебро и жемчуги в их грубых, но многогранных слитках и самородках, и не поняв, не оценив ничего великого и ценного в блеске творчества других народов, нахватали от них всяких бус, гремящих, блестящих, ужасно пустых и разбивающихся от всякого к ним серьезного прикосновения… Церковь понесла огромный утраты своих великих сил: она потеряла силу утешения, примирения соединения, воспомоществования; сама она алчет и жаждет, просит и вымогает, остывает, не согретая пламенем веры и упования; теряет свое достояние в лице откалывающихся от неё и не оплакивает своих утрат, чувствуя, что нет силы у неё вернуть их к себе и дать им радостный приют у своего остывшего лона… Не осталось буквально ни одного живого и защищенного места, куда можно было бы приложить хоть какое-нибудь начало добра, чтобы оно не соскользнуло и не утонуло в этой безбрежной пустоте беспочвенности… Разлилось огромное движение отрицания и охватило все то, что должно было войти в новую жизнь, как историческое основание, охраняемое и неприкосновенное. Дух отрицания коснулся всего, все было поругано, все было омрачено уронами и испытаниями. .. Все то, что мы видим, чувствуем, понимаем, указывает нам, что жить тою жизнью, которой мы живем, становится далее невозможно: тяжело душно, безотрадно, нет мысли, нет веры. Одиночество оковало всех, поразило душу, заперло ее под притертую пробку кое-какого личного, случайного, ненадежного существования. Не рвется душа к простору бытия, не слышно дыхания его живой силы в цепях порока, зависти, алчности и вражды.
То же говорит и публицист Шарапов:
Нравственная сила православия иссякла, меч духовный заржавел, затупился и сдан в архив, как оружие устаревшее и недействительное, и вместо него воины Христовы (?) извлекли меч вещественный и охраняют церковь и верных посредством циркуляров и полиции…, не стесняясь проделывать это «на миру», при полном дневном свете… Вопрос в бессилии и нравственной беспомощности вашего духовного ведомства, монополизовавшего в свое исключительное ведение церковь, номинально господствующую, а в действительности ежедневно и ежечасно ослабляемую и расхищаемую.
Вопрос в том, почему тот самый русский народ, который за свою тысячелетнюю историю крепче всех других народов стоял за свою церковь и веру, который создал святую Русь, шел на муки и смерть за одну букву священной книги, бросался бескорыстно и одушевленно спасать от неволи братьев по вере, дал целый сонм святых, всю свою историю закрасил праведной кровью своих сынов в борьбе за веру и воодушевил на великие подвиги своих проповедников, народ, самое государство воздвигший в церкви, — теперь не может устоять против малейшего антицерковного соблазна? Оглядываясь кругом, сопоставляя многочисленные сообщения о наших сектах, совращениях и вообще религиозном шатании, мы с ужасом видим, что победа над православием одерживается повсюду и всеми… Щемит сердце за эти страдания русских людей, виновных только в том, что за прекращением для них духовного света из церкви, они побежала на блудящий огонь рационализма… Официальная церковь со всем её арсеналом духовного воздействия, образованное общество, армия специальных борцов за православие, отцов—миссионеров, все это оказывается бессильным не только вразумить сектанта…, но даже предохранить других православных, которые заражаются рационализмом так же легко, как дети дифтеритом. Остается меч вещественный, который и осужден рубить по листьям и ветвям, не трогая корней…
Что делать?—Запретить, выслать, расточить, закрыть, все это мы уже слышали, и вы не хуже нас понимаете, что этот лексикон весь исчерпан, что в нем уже нет ни одного нового слова. Результат будет заведомо противоположный… Православная церковь стала духовным ведомством, служители алтаря и пастыри стали чиновниками, просветители стали официальными ораторами. Связь между телом церкви—
народом и пастырями оборвалась, иссякла любовь, гибнет и вера… Явилось новое поколение интеллигентных пастырей с большим образованием, известным лоском, с женами, знающими «начатки» французского языка, преподаваемого, кажется, даже вместе с танцами в епархиальных институтах, завелись во всех епархиях миссионеры—специалисты, появилась целая плеяда ученых богословов-архиереев, и наша церковная жизнь пошла полным ходом. Звонят колокола. Идет чинная служба.
Не знаем, где г. Шарапов видел «чинную» службу в храмах государственной церкви. Эта служба отличается такой общеизвестной «чинностью», что ее нельзя назвать иначе, как кощунство и профанация святыни. Разве ему неизвестно, что часто, например, всенощное бдение совершают в 20 минут.
Открываются церковно-приходские школы. Идут собеседования. Издаются отчеты. Православие (?) блистает. Это одно из лучших и наиболее упорядоченных наших ведомств…
И рядом торжественное признание полного внутреннего бессилия и духовного бесплодия. Затерян какой-то ключ, забыто какое-то слово.
Что же это за слово и как его припомнить. («Русск. труд» 1897 г. № 45.)
Тот же публицист в другом месте дает ответ на предложенный им же вопрос:
Жить стало нельзя. Мы попали в заколдованный круг. Наша церковная жизнь мертвеет с каждым днем, и церковь расхищается на наших глазах всевозможными сектами.
Церковь почти перестала быть связующим звеном, центром духовной жизни. Она стала местом молитвы, а пастырь обратился в «чиновника гражданского состояния» и требоисправителя, ничем не связанного со своею паствой. В погоне за внешним порядком и материальной стороной жизни позабыты церковные каноны, испарился самый дух евангельского учения, приход стал только церковно-административной единицей, жизнь стала пролагать другие пути, жаждущие веры и жизни духа христианская душа стала искать иных источников нравственной и религиозной жизни. Для церкви настали тяжелые и опасные дни.
Что делать? Как вернуться к потерянному? Ответ один. —Спасите нашу церковную жизнь, вернитесь к церковной правде, к чистоте и святости вселенского православия, и вы Poccию не узнаете. У опустившего руки народа живым ключем закипит самодеятельность. Пьяные станут трезвыми, развратные —нравственными, разбитые, разъединенные и полные ненависти станут братьями о Христе, солидарными и доверчивыми… Истина не допускает никакой сделки, никакой примеси лжи, или неискренности. Магистр духовной академии, ученый богослов и талантливый оратор будет на голову разбит простым невежественным и не красноречивым начетчиком, коль скоро этот начетчик укажет, что нарушены ненарушимые каноны, какими бы оговорками ни обставлялось это нарушение… Что ответить на это ученый богослов? Разве годится здесь аргументация…, что православная церковь применяется к требованиям
государства? Да одно это признание—уже есть отрицание церкви! Она уступает внешнему насилию, force majeure… Государственный распорядок, относящийся к церкви, как к чему-то служебному, подчиненному, вынимает самую ее душу. Это грех Петра, грех Феофана Прокоповича, но он не умер вместе с ними, он живет, как ложный принцип в грехе каются, ложный принцип упраздняют, или он упраздняет истину и
гонит ее в раскол, т.е. в протест, на новые пути, как реку с загражденным руслом. Самая уродливая, но искренняя, без компромиссов вера сильнее и действеннее полу веры, внешней веры, той веры, которую Хомяков называл «безверною». Петрово насилие над церковью и разрушение церковной общины и церковного самоуправления было элементом разрушения и разложения для русского народа. Неискренность, водворившаяся в русской церкви, принципиально привела мало-по малу к полному охлаждение религиозного чувства, к уходу из церкви наиболее сильных и искренних, к нравственному падению и малодушному прозябанию и самих пастырей, их пасомых. Первым шагом к устранению этой неискренности, к торжеству правды, а следовательно и церкви, будет восстановление для русского народа его церковной общины, т. е. прихода с избираемым и подконтрольным народу—телу церкви, духовенством. Дайте нам то, что есть во всех, даже иноверных странах, где живут православные, духовенство из людей по призванию, духовенство желанное и любимое народом, каково, например, старообрядческое. Пусть это будут едва грамотные простолюдины,—дело не в блестящей эрудиции… Но они будут бесхитростно веровать, ведь их и выберут за то, что они благочестивее, чище, правдивее других. Дайте нам епископов
не ученых богословов, а сияющих правдой и праведностью местных почтенных и пожилых людей, способных руководить личной теплою верой, личным примером и безупречной искренностью, таких людей, у которых в деле веры было бы невозможно требовать уступки…
Неужели же не ясно, что именно здесь начало спасения от хаоса? Неужели не ясно, что чуть только засветится истина, освобожденная от служебной внешнему порядку роли, тот-час же станет ясным и легким решение всех остальных вопросов? Неужели, наконец, не ясно, что именно здесь-то и срастется оборванная историческая традиция.
Итак, не касаясь подробностей, мы показали сущность так называемого господствующего, казенного «православия» и право славного старообрядчества.
Мы видели, что обвинение старообрядцев в том, будто они заблудились, после отделения от русской казенной церкви, оставили прямую дорогу и всегда колесили вкривь и вкось, совершенно несправедливо:, мы видели, что миссионеры и идеологи государственной церкви в этом случае сваливают вину с
больной головы на здоровую; мы видели, что не старообрядцы, а именно сама господствующая церковь заблудилась, оставила прямую дорогу, всегда колесила вкривь и вкось и, таким образом, запуталась в противоречиях, опозорила себя подлогами, нарушила ненарушимые каноны, погубила церковную правду и жизнь, потеряла чистоту и святость вселенского православия, насквозь пропиталась латинством и протестантизмом, побежала даже на блудящий огонь рационализма, потеряла внутреннюю духовную
силу, перерядилась в полицейско-бюрократический мундир и теперь алчет и жаждет. И мы думаем, что если она не очистится от всей этой грязи, не исправится, она не только не привлечет старообрядчество к миру церковному, но и сама погибнет, распадется окончательно, рационализм погубит, разрушите, уничтожите ее, и даже и следа от неё не останется.
лубок «Сравнение старого и нового обряда» Кон. XIX в.
Мы указали и ту прямую дорогу, заблудившись с которой 300 лет тому назад, господствующая церковь плутала и плутает по болотам и трущобам, и на которую она должна возвратиться, если только желает мира со старообрядчеством, конечно, предварительно очистившись и омывшись от всех зловонных наслоений и обновив худую и пропитанную смрадом заблуждений одежду. А до тех пор не может быть и разговора
о примирении, потому что это будет не мир, а сознательное предательство истины и своих убеждений, от какого вопиющего беззакония да сохранит нас Всемогущая Истина.
Если кто и после всего этого будет нашу мысль оспаривать, пусть оспаривает,—
мы, по слову апостола языков, таковаго обычая не имамы, ниже церковь божия,
пусть остается при своем убеждении, идет своим путем, а мы пойдем своим путем к той цели, которая назначена нам провидением, вполне уверенные в своей правоте и, следовательно, с полной и твердой надеждой на возможность получить спасение и вечное блаженство.
Вл. М—ов.
Так вот какое страшное зло, какие неизлечимые язвы разъедают господствующую церковь. Как же могут искренно и твердо убежденные в своей правоте старообрядцы, очертя голову, бросаться в её объятия, только для того, чтобы от неё заразиться и самим? Нет, пусть она сначала вылечится от страшных язв, которыми заразилась благодаря реформам Никона и Петра, тогда, конечно, возможен будет разговор и о
примирении. В настоящее время, а отчасти и раньше, наиболее сознательные последователи казенной церкви и сами открыто сознаются в ненормальном положении и мертвенности своей церкви.
Петр имел в жизни одну единственную цель—благо России, говорит И. С. Аксаков, но он понимал его по своему. Это был самый смелый, самый отчаянный идеалист, какого только видал мир, идеалист с непреклонной, необузданно волей, да еще наделенный притом от судьбы реальной властью в объеме, соответствовавшем его исполинскому идеализму. Такого деспота не знавала вселенная ни прежде, ни после. Ради успеха своей «исторической миссии», ради осуществления своих идеалов, он должен был сломить всякое противодействие…, всякое проявление какой либо самобытности, своеобразности, все обратить в покорный, безответный материал, пригодный для лепки излюбленной им формы европейского государства. Но государство, как хорошо понимал Петр, образуется не одними законами и учреждениями, но и нравами: он не остановился и пред этою задачей и решился силою внешней принудительной власти пересоздать и нравы. Он проник, со своей полицией, во все изгибы общественного бытия, где только укрывалась самостоятельность духа, ничего не оставил в покое, все регламентировал, все взял в казну, все подчинил команде,—и нравы, и обычаи, и совесть, и прическу, и церковь, и одежду, и грамоту, и язык,—законодатель, портной, академик, цирюльник, церковный реформатор, кузнец, полководец, учитель комплиментов и танцев, заводчик Флота, ассамблей, покоритель шведов, завоеватель, градостроитель и устроитель шутовских маскарадов в кремлевском успенском соборе… Общество явилось взнузданным, затянутым в мундир, причесанным, выбритым, одетым по указу, расписанным по рангам, действующим лишь по команде,—руки по швам… (Но) насилование жизни не могло удаться даже такому лютому идеалисту, каков был идеальнейший из людей Петр: дисгармонией, разладом, скудостью жизненного творчества и самодеятельности страждет Россия и до сих пор… Петр породил ту казенщину, которая глушила, глушит и до сих пор все живое… Некоторые государственные люди были одержимы вожделением подвергнуть цензуре само евангелие и пустить его в народное обращение в очищенном казной виде… Взбудораженная, перековерканная, взбаламученная Петром Россия пришла после него, при его преемниках, в истинно хаотическое состояние («Русь», 1831 года № 26; Теория государства славянофилов, стр. 8, 9, изд. 1898 г.).
«Земство, школа, приход»- Н. Коссович, изд. 1899 г., стр. 20, 26, 27, 28.Мы,—говорит один исследователь,—благоговеем перед народами, создавшими великие блага цивилизации; мы видим их гордость и преклоняемся пред той силой, с которой они оберегают все особенности свои, все начала своего уклада, и тут же сами устыдились и отказались от всего своего, покрыли великим срамом неуважение все, созданное своей историей и, как дикари, бросили свое золото, серебро и жемчуги в их грубых, но многогранных слитках и самородках, и не поняв, не оценив ничего великого и ценного в блеске творчества других народов, нахватали от них всяких бус, гремящих, блестящих, ужасно пустых и разбивающихся от всякого к ним серьезного прикосновения… Церковь понесла огромный утраты своих великих сил: она потеряла силу утешения, примирения соединения, воспомоществования; сама она алчет и жаждет, просит и вымогает, остывает, не согретая пламенем веры и упования; теряет свое достояние в лице откалывающихся от неё и не оплакивает своих утрат, чувствуя, что нет силы у неё вернуть их к себе и дать им радостный приют у своего остывшего лона… Не осталось буквально ни одного живого и защищенного места, куда можно было бы приложить хоть какое-нибудь начало добра, чтобы оно не соскользнуло и не утонуло в этой безбрежной пустоте беспочвенности… Разлилось огромное движение отрицания и охватило все то, что должно было войти в новую жизнь, как историческое основание, охраняемое и неприкосновенное. Дух отрицания коснулся всего, все было поругано, все было омрачено уронами и испытаниями. .. Все то, что мы видим, чувствуем, понимаем, указывает нам, что жить тою жизнью, которой мы живем, становится далее невозможно: тяжело душно, безотрадно, нет мысли, нет веры. Одиночество оковало всех, поразило душу, заперло ее под притертую пробку кое-какого личного, случайного, ненадежного существования. Не рвется душа к простору бытия, не слышно дыхания его живой силы в цепях порока, зависти, алчности и вражды.
То же говорит и публицист Шарапов:
Нравственная сила православия иссякла, меч духовный заржавел, затупился и сдан в архив, как оружие устаревшее и недействительное, и вместо него воины Христовы (?) извлекли меч вещественный и охраняют церковь и верных посредством циркуляров и полиции…, не стесняясь проделывать это «на миру», при полном дневном свете… Вопрос в бессилии и нравственной беспомощности вашего духовного ведомства, монополизовавшего в свое исключительное ведение церковь, номинально господствующую, а в действительности ежедневно и ежечасно ослабляемую и расхищаемую.
Вопрос в том, почему тот самый русский народ, который за свою тысячелетнюю историю крепче всех других народов стоял за свою церковь и веру, который создал святую Русь, шел на муки и смерть за одну букву священной книги, бросался бескорыстно и одушевленно спасать от неволи братьев по вере, дал целый сонм святых, всю свою историю закрасил праведной кровью своих сынов в борьбе за веру и воодушевил на великие подвиги своих проповедников, народ, самое государство воздвигший в церкви, — теперь не может устоять против малейшего антицерковного соблазна? Оглядываясь кругом, сопоставляя многочисленные сообщения о наших сектах, совращениях и вообще религиозном шатании, мы с ужасом видим, что победа над православием одерживается повсюду и всеми… Щемит сердце за эти страдания русских людей, виновных только в том, что за прекращением для них духовного света из церкви, они побежала на блудящий огонь рационализма… Официальная церковь со всем её арсеналом духовного воздействия, образованное общество, армия специальных борцов за православие, отцов—миссионеров, все это оказывается бессильным не только вразумить сектанта…, но даже предохранить других православных, которые заражаются рационализмом так же легко, как дети дифтеритом. Остается меч вещественный, который и осужден рубить по листьям и ветвям, не трогая корней…
Что делать?—Запретить, выслать, расточить, закрыть, все это мы уже слышали, и вы не хуже нас понимаете, что этот лексикон весь исчерпан, что в нем уже нет ни одного нового слова. Результат будет заведомо противоположный… Православная церковь стала духовным ведомством, служители алтаря и пастыри стали чиновниками, просветители стали официальными ораторами. Связь между телом церкви—
народом и пастырями оборвалась, иссякла любовь, гибнет и вера… Явилось новое поколение интеллигентных пастырей с большим образованием, известным лоском, с женами, знающими «начатки» французского языка, преподаваемого, кажется, даже вместе с танцами в епархиальных институтах, завелись во всех епархиях миссионеры—специалисты, появилась целая плеяда ученых богословов-архиереев, и наша церковная жизнь пошла полным ходом. Звонят колокола. Идет чинная служба.
Не знаем, где г. Шарапов видел «чинную» службу в храмах государственной церкви. Эта служба отличается такой общеизвестной «чинностью», что ее нельзя назвать иначе, как кощунство и профанация святыни. Разве ему неизвестно, что часто, например, всенощное бдение совершают в 20 минут.
Открываются церковно-приходские школы. Идут собеседования. Издаются отчеты. Православие (?) блистает. Это одно из лучших и наиболее упорядоченных наших ведомств…
И рядом торжественное признание полного внутреннего бессилия и духовного бесплодия. Затерян какой-то ключ, забыто какое-то слово.
Что же это за слово и как его припомнить. («Русск. труд» 1897 г. № 45.)
Тот же публицист в другом месте дает ответ на предложенный им же вопрос:
Жить стало нельзя. Мы попали в заколдованный круг. Наша церковная жизнь мертвеет с каждым днем, и церковь расхищается на наших глазах всевозможными сектами.
Церковь почти перестала быть связующим звеном, центром духовной жизни. Она стала местом молитвы, а пастырь обратился в «чиновника гражданского состояния» и требоисправителя, ничем не связанного со своею паствой. В погоне за внешним порядком и материальной стороной жизни позабыты церковные каноны, испарился самый дух евангельского учения, приход стал только церковно-административной единицей, жизнь стала пролагать другие пути, жаждущие веры и жизни духа христианская душа стала искать иных источников нравственной и религиозной жизни. Для церкви настали тяжелые и опасные дни.
Что делать? Как вернуться к потерянному? Ответ один. —Спасите нашу церковную жизнь, вернитесь к церковной правде, к чистоте и святости вселенского православия, и вы Poccию не узнаете. У опустившего руки народа живым ключем закипит самодеятельность. Пьяные станут трезвыми, развратные —нравственными, разбитые, разъединенные и полные ненависти станут братьями о Христе, солидарными и доверчивыми… Истина не допускает никакой сделки, никакой примеси лжи, или неискренности. Магистр духовной академии, ученый богослов и талантливый оратор будет на голову разбит простым невежественным и не красноречивым начетчиком, коль скоро этот начетчик укажет, что нарушены ненарушимые каноны, какими бы оговорками ни обставлялось это нарушение… Что ответить на это ученый богослов? Разве годится здесь аргументация…, что православная церковь применяется к требованиям
государства? Да одно это признание—уже есть отрицание церкви! Она уступает внешнему насилию, force majeure… Государственный распорядок, относящийся к церкви, как к чему-то служебному, подчиненному, вынимает самую ее душу. Это грех Петра, грех Феофана Прокоповича, но он не умер вместе с ними, он живет, как ложный принцип в грехе каются, ложный принцип упраздняют, или он упраздняет истину и
гонит ее в раскол, т.е. в протест, на новые пути, как реку с загражденным руслом. Самая уродливая, но искренняя, без компромиссов вера сильнее и действеннее полу веры, внешней веры, той веры, которую Хомяков называл «безверною». Петрово насилие над церковью и разрушение церковной общины и церковного самоуправления было элементом разрушения и разложения для русского народа. Неискренность, водворившаяся в русской церкви, принципиально привела мало-по малу к полному охлаждение религиозного чувства, к уходу из церкви наиболее сильных и искренних, к нравственному падению и малодушному прозябанию и самих пастырей, их пасомых. Первым шагом к устранению этой неискренности, к торжеству правды, а следовательно и церкви, будет восстановление для русского народа его церковной общины, т. е. прихода с избираемым и подконтрольным народу—телу церкви, духовенством. Дайте нам то, что есть во всех, даже иноверных странах, где живут православные, духовенство из людей по призванию, духовенство желанное и любимое народом, каково, например, старообрядческое. Пусть это будут едва грамотные простолюдины,—дело не в блестящей эрудиции… Но они будут бесхитростно веровать, ведь их и выберут за то, что они благочестивее, чище, правдивее других. Дайте нам епископов
не ученых богословов, а сияющих правдой и праведностью местных почтенных и пожилых людей, способных руководить личной теплою верой, личным примером и безупречной искренностью, таких людей, у которых в деле веры было бы невозможно требовать уступки…
Неужели же не ясно, что именно здесь начало спасения от хаоса? Неужели не ясно, что чуть только засветится истина, освобожденная от служебной внешнему порядку роли, тот-час же станет ясным и легким решение всех остальных вопросов? Неужели, наконец, не ясно, что именно здесь-то и срастется оборванная историческая традиция.
Итак, не касаясь подробностей, мы показали сущность так называемого господствующего, казенного «православия» и право славного старообрядчества.
Мы видели, что обвинение старообрядцев в том, будто они заблудились, после отделения от русской казенной церкви, оставили прямую дорогу и всегда колесили вкривь и вкось, совершенно несправедливо:, мы видели, что миссионеры и идеологи государственной церкви в этом случае сваливают вину с
больной головы на здоровую; мы видели, что не старообрядцы, а именно сама господствующая церковь заблудилась, оставила прямую дорогу, всегда колесила вкривь и вкось и, таким образом, запуталась в противоречиях, опозорила себя подлогами, нарушила ненарушимые каноны, погубила церковную правду и жизнь, потеряла чистоту и святость вселенского православия, насквозь пропиталась латинством и протестантизмом, побежала даже на блудящий огонь рационализма, потеряла внутреннюю духовную
силу, перерядилась в полицейско-бюрократический мундир и теперь алчет и жаждет. И мы думаем, что если она не очистится от всей этой грязи, не исправится, она не только не привлечет старообрядчество к миру церковному, но и сама погибнет, распадется окончательно, рационализм погубит, разрушите, уничтожите ее, и даже и следа от неё не останется.
лубок «Сравнение старого и нового обряда» Кон. XIX в.
Мы указали и ту прямую дорогу, заблудившись с которой 300 лет тому назад, господствующая церковь плутала и плутает по болотам и трущобам, и на которую она должна возвратиться, если только желает мира со старообрядчеством, конечно, предварительно очистившись и омывшись от всех зловонных наслоений и обновив худую и пропитанную смрадом заблуждений одежду. А до тех пор не может быть и разговора
о примирении, потому что это будет не мир, а сознательное предательство истины и своих убеждений, от какого вопиющего беззакония да сохранит нас Всемогущая Истина.
Если кто и после всего этого будет нашу мысль оспаривать, пусть оспаривает,—
мы, по слову апостола языков, таковаго обычая не имамы, ниже церковь божия,
пусть остается при своем убеждении, идет своим путем, а мы пойдем своим путем к той цели, которая назначена нам провидением, вполне уверенные в своей правоте и, следовательно, с полной и твердой надеждой на возможность получить спасение и вечное блаженство.
Вл. М—ов.
