Спросил меня как-то один молодой человек:

Чем отличаемся мы от старообрядцев 17 века? «Трудно сказать… Каждый из нас свой подвиг несёт. Для современного старообрядца борода и рубаха на выпуск с поясом - уже исповедничество и пусть малый, но подвиг, а сколько в нашей современной истории незнаемых, неизвестных и не ведомых нам святых! На них церковь стоит, ими страна держится, ими земля осолоняется! Ведь что такое Церковь наша? Это живой, Божественный организм!

Я знал человека, многие понят его в Минусинске. Семен Илларионович Кузнецов. Где бы он не находился, там всегда организовывалась церковь.
Было это ещё в период гонений. Приезжает он в Знаменку, видит - беда ни кто не молиться, священника нет (а священник, отец Иоанн, где-то в тайге скрывается.Он был рукоположен епископом Арсением из совершенно не грамотных людей: стоял снизу, даже в списках клирошан не значился «аз» «буки» «веди» не знал. На Ильин день, за одной обедней - в стихарные, подъяконы, дьяконы, в попы. Дали ему запасный Агнец, антиминс - служи!)
Семен Ларионыч разыскал его в тайге. Тот:
- Я ж ничего не знаю!
- У тебя антиминс-то есть, хранишь?
- Храню.
- Пошли. Значит так: это - "аз", это - "буки", это - "веди" Читай! Теперь: "Господи". Понял?
- Понял.
За зиму читать его выучил, на Пасху уже в церкви литургию служили. Вот вам Божественный организм: есть Семен Ларионыч, который хочет славить Господа независимо от обстоятельств, он находит этого батюшку, чтобы сделать его батюшкой в полном смысле этого слова, чтобы тот священнодействовал. И он священнодействует вплоть до 1941 года!
Семена Ларионыча спрашивали:
- Почему ты, герой первой мировой войны, полный Георгиевский кавалер, в гражданскую не пошел воевать?
- А за кого?
- Ну, например, за белых. у…
- что, они разве за Христа воевали?
- Ну за красных.
- Так у них тоже свои думки были.
- Ну так ты за кого?
- И за красных, и за белых. Я смотрел на них и печалился, почему родные братия убивали друг друга? Понимал, что взяв в руки меч, не смогу разнять их. Поэтому плакал за них и молился.
Семена Ларионыча в течение жизни трижды приговаривали к расстрелу и один раз к 25 годам заключения - а он прожил 97 лет!
Первый раз от расстрела он ушел следующим образом: Владыку Иннокентия, во времена террора, в 1918 году, вывезли из резиденции епархии, Семена Ларионыча переодели во все архиерейское и оставили там. Его и арестовали вместо владыки (в спешке личность по фотографиям устанавливать не стали ; архиерей - в тюрьму! ).
Кузнецов Семен Ларионыч в то время стихарным чтецом был. А вид у него вовсе не архиерейский, а мужицкий. Да еще после войны глаза у него все время воспаленные, красные. Кузнецов Семен Ларионыч так сам рассказывал об этом: "Вот нахожусь я в камере смертников. Подходит ко мне старичок:
- Эй, мужик, ты как сюда попал? Здесь народ все больше благородный. Я ему все, как на духу, и рассказал. Он говорит: - Ты одежку-то сними и притворись, будто ты с угару. Ну я так и сделал, завалился там на нарах. Всех вызывают по списку. Я про себя творю молитву: «Святителю Христов Николае, моли Бога о нас!" Подходят ко мне. Одного в списке не хватает.
- Епископ Иннокентий?!
Я лежу. Ко мне подошли, винтовкой толкнули, я поднялся, да с ними в драку!
- Неужели епископ будет драться, - думают, - ты как, мужик, сюда попал?
- Я не знаю, мы вчера пили-пили, а этот палкой меня в бок тычет…
- Да ты что, не понимаешь, тебя сейчас на расстрел поведут!
- За что?
- Как за что? Да ты как вдесь очутился? Видят, похоже, недоразумение какое-
то. Начальник конвоя говорит:
- Выведите его за ворота, да выгоните взашей.
Я - шапку в охапку - и в Арзамас!"
Это все с Божьей помощью происходит. Если человек нужен здесь, на земле, так даже если тучи сгустятся, если кажется, вот- вот конец - все равно ничего плохого не произойдет. Так что, помоги, Господи!
А как он в лагере Пасху пел!
Кузнецов Семена Ларионовича в очередной раз взяли таким образом. Ака, покровитель старообрядцев, умер, пришел к власти тувинец и под воздействием НКВД всех старообрядцев, как белогвардейцев, выгнали, две тысячи семей, это примерно десять тысяч человек. Скраб кое-какой погрузили на телеги - и через границу. А кто угонимых самый главный авторитет? Семен Ларионыч Кузнецов. Кого к расстрелу? Его да его самых ближних сподвижников. Ну в этот раз он как-то расстрела избежал, а по документам прошел как расстрелянный.
А через полгода его поймали. Как быть? По спискам расстрелян а на самом деле - живой. Непорядок. Начальник НКВД, когда Семена Ларионыча выловили, за голову схватился: ведь так, чего доброго, можно другого начальника самого под расстрел подвести Выдали Семену новый документ, предупредили, чтобы никому наболтал да уезжал подальше и побыстрей. Так Кузнецов Семен Ларионыча приехал в Минусинск под другим именем.
А в сорок шестом, когда "загорелось" церкви открывать, стали уставщиков! разыскивать, пришлось ему по начальству ходить - тут и выяснилось, что он под чужим именем живет - ему и "навернули 25 лет.
Оказался он в лагере в Черногорке. А у него бас был такой солидный, мне приходилось слышать. Он так "Апостол" читал (ему в то время уже за 95 перевалило), что я лично не мог понять, на каком языке он читает: на старославянском или на русском. Он так выговаривал все слова, так выдерживал интонации что казалось, будто он тебе этот текст прямо в голову вкладывает Обедню Кузнецов Семен Ларионыч мог запросто на память читать, без книг.
Когда отец Федор приехал освящать в Минусинске храм видит: книги закрыты, а Семен Ларионыч, Петр Гаврилович, из Томска бывший уставщик Нестор Петрович Голубцов, они наизусть обедню читают! Вот это служба была!
Чтобы вам представить, какой у него бас был, один случай расскажу: Когда они с владыкой Иннокентием, это еще до 1911 году было, ездили по епархии на пароходе, владыка попросил его:
- Ну -ка, Семен Ларионыч, "Господи воззвах…", воспой.
-
Да что ты. владыка свитый, народу вокруг…
- Ты что Господа славить не желаешь?
- Ну, прости и благослови… "Господи, воззва-а-ах…" А с капитанского мостика:
- Кто пропел на правом, срочно перейдите на левый борт, иначе мы сейчас перевернемся! - Вот такой бас был, просто труб иерихонская.
И вот этот человек, обладающий такими знаниями, таким голосом, попал в лагерь. Ему уже под семьдесят было, дали ему 25 - терять нечего. Он на работе, всюду вслух пел. Донеслось до начальника лагеря, что какой-то "оперный певец" сидит у них, ну и захотелось ему узнать, что за бас, может, Шаляпин какой. Вызывает Кузнецов Семена к себе:
- Кузнецов, пропой нам Пасху, ведь скоро Пасха будет?
- Да, гражданин начальник, скоро Пасха, но сейчас нельзя. Сейчас страстная седмица, сейчас только "Волною морскою" можно.
-
Ну ладно, а через неделю споешь?
- Сам посуди, как я буду Пасху петь, видишь, идолище стоит (разговор происходил в ленинской комнате); да и где святые образа? Да ведь мне нужно и свечу зажечь…
- Кузнецов, что ты все упорствуешь, все против нас выступаешь?
- Да ведь я, гражданин начальник, Кузнецов Семен, а не "хамельен", я зимой и летом одним цветом…А сам про себя думает: "Сколько, интересно, я еще протяну, столько наговорил…"Дальше он сам так рассказывал: "Ну, приходит суббота, после отбоя является за мной конвой:
- Собирайся!
Что ж, пошел. Приводят меня в ленкомнату, а там - никакого тебе идолища, стоят одни образа! Где они их столько взяли? Ни одного никонианского образа, все наши. И громадные пачки свечей восковых. Дух в комнате - как на пасеке. И тут же все лагерное начальство стоит. Улыбаются, концерта ожидают.
"Ну, - думаю,
- теперь мне точно конец, ну хоть перед смертью Пасху пропою." Поставил я свечи перед образами, зажег, смотрю - их так много еще осталось, я и начальникам раздал, себе взял. Ну и запел… "Да воскреснет Бог…" Там нужно на 12 петь, а я на 20 пою… Как бы долго ни пел, все равно все кончилось.
Сказал отпуст, слышу - что это такая тишина?… Поворачиваюсь
- а они все с огарочками стоят; на меня, рты раскрыв, смотрят. Я что-то сам растерялся даже, а потом собрался с духом и во всю мощь им:
-Христос воскресе?
А мне в ответ в один голос:
- Воистину воскресе!!!
Да… Это же был сорок шестой год, война закончилась, многие люди Бога вспомнили… Подошел ко мне начальник лагеря:
- Да, Россия, не здесь тебе быть… И вскорости оформили мне документы, все по чину и - до свидания. Прихожу я домой, Ефросинья на печке сидит. Я ей говорю:
- Ефросиньюшка, это я вернулся, А она как заверещит:
- Свят-свят-свят, не подходи!
- Что ты верещишь, это я Семен. А она не унимается, еще пуще шумит:
- Ну, - думаю, - баба-то с ума сошла! -Я к соседям. Они тоже испугались, окаменели, я им говорю:
- Подите, успокойте Ефросинью, что это не злой дух пришел, а я домой вернулся. - Они пошли, успокоили, а Ефросинья еще долго меня ощупывала: -Да ты ли это?…
Мы говорим, жития святых… Из жизни таких простых россиян складываются жития святых, взять хотя бы эту пару: Семена Ларионыча и Ефросинью Макаровну. Никогда нельзя отделять жену от мужа, потому что они несут общий подвиг. Вот почему Семен попом не стал? Его первая жена, Ольга, умерла от тифа и оставила ему маленького Васятку. Он с этим Васяткой полуторагодовалым один и мыкался.
А у Ефросиньи было четверо детей и муж. Он работал в кочегарке. Случилось несчастье - котел взорвался, и муж ее погиб, а вскоре все четверо детей, почти в одночасье умерли от тифа. Вот она сидит на печке и ревет. Представьте, каково, всех разом лишилась.
Семену люди гак и говорят:

"Слушай, Кузнецов Семен, там в соседней деревне баба одна осталась, ты пойди да посватайся к ней".

Он пошел да посватался. Приходит:
- Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас. Мир дому сему. Доброго здоровья, Ефросинья Михайловна! Ты меня-то знаешь?
- Да знаю, лапшенник (а его за белые волосы лапшенником в деревне величали)
-Ты, Ефросинья Михайловна, будь добра, выйди за меня замуж.
- Да ты что, с ума сошел, я только что схоронила мужа и четверых детей, а о такой-сякой-раз-эдакий, про свадьб разговоры ведешь!
- Ну ладно, коли не хочешь выйти * меня замуж, то просто помоги: мне коси: идти надо, ты уж с Васяткой-то побудь.
- Ну ладно, с ним побуду. К вечеру идет назад, Ефросинья Васяткой играет.
- -
Спаси Христос, Ефросинья, ты уж Ваську мне отдай.
Знаешь что, я тебе, пожалуй, Васятку-то не отдам.
-Да как же не отдашь?
- Ну ладно уж, лапшенник, оставайся уж и ты у меня. -Так он и остался.
Когда Кузнецов Семен Ларионович скрывался в тридцатьвтором году, в то время, когда всю епархию разгоняли, он бежал один, без семьи. А когда добрался до места, послал Ефросинье с контрабандистами денег, чтобы она с ребятишками могла к нему приехать.
А уних тогда уже были Василий (от первой жены), Анфиса, Алексей, Евдокия и Анна, Ольги еще не было, она позднее родилась. (Вот представьте себе: гражданская война, коллективизация, времена труднейшие, а она одного родила, второго, третьего… Сначала четверых схоронила, а теперь еще пятерых родила. Вот почему Россия-то не кончалась!). Ефросинья Макаровна детей в корзинки посадила, соломой закрыла, к лошади по бокам корзинки привязала и через Саяны с контрабандистами отправилась. А там пограничники знаменитые, "непроходимые".
А простая баба мимо них с пятью детьми прошла - и не увидели. Ну разве это не чудо? Собаки, оружие, тайга - а их не видят. И волки не видят, и медведи не видят, и НКВД не видит. Вот святость!
A Семен Ларионович каждый день выходит, в сторону Саян смотрит: днем выходит, ночью выходит:
- Ефросинья моя, Ефросинья!
Мужики-то там в Знаменке говорят:
Ты погляди, наверное, баба-то очень красивая, вишь мужик как убивается.

Здесь как раз и заходит Семен Ларионович. Представьте, какая гвардия была у царя: 95- летний старик с двумя 35-летними бандитами бросается в схватку. Один из них убежал, другого доставили в милицию.
Когда Ефросинья Макаровна выздоровела, Кузнецов Семен Ларионович ее спрашивает:

* Может, не будем больше у нас-то молиться?" А она ему отвечает: Да ты что, Семен, а почто я ребра и глаз-то потеряла? Нет, Семен, будем молиться!"

Разве это не подвиг? Подвиг! Мы просто своих святых не замечаем!

Рассказ записан со слов о. Валерия Шабашова (п. Верещагино Пермской области.)

журнал «Остров Веры»